Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

— Ремонтные цеха, стало быть? — шепнул Ванька, подкравшись и усаживаясь подле меня. — Свозят побитых зверей, шкуры с них дерут, на новые меняют. А ангары те — склады, выходит?

— Быть может, — кивнул я согласно, не отрываясь от наблюдения. — Полевая мастерская, не иначе. То-то они нас и не приметили — за грохотом металла да звоном молотов они и пушечного выстрела не услышат. Однако охраны здесь, почитай, не меньше двух сотен штыков, да те механические чудища… Нет, брат, надо уходить. Не по нутру мне это место, чует сердце — бедой пахнет.

— Батька, ну может, хоть полюбопытствуем? — взмолился казачонок, глазами сверкая, и в голосе его — тоска собачья. — Прошвырнемся по окраинным хатам, нас и не заметит никто!

Видно, нафантазировал себе мальчишка, как утрет всем нос, приволокши в штаб японского офицера али ящик с документами секретными.

— Цыц! — оборвал я его. — Разведчик, он не только тот, кого не видали, но и тот, о чьем присутствии и догадаться не смеют. Давай-ка живо, тихо поднялись — и ходу отсюда. А если еще раз ослушаешься, да своевольничать начнешь, вместо того чтобы сидеть, где приказано, — всыплю десяток горячих плетей, чтоб впредь неповадно было геройствовать!

Я отвесил ему чувствительный подзатыльник и, не мешкая, начал отползать в чащу, подальше от этого проклятого гнезда.

Весь обратный путь к вершине казачата брели, опустив головы, точно нашкодившие коты. Понурые, пришибленные — неудача вылазки жгла им сердца. Думали, раз «языка» не добыли, да сундуков с картами не приволокли, стало быть, и проку от нас никакого. Глупые! Не ведают еще, что истинный разведчик не только саблей да винтовкой орудует, но пуще того — глазом зорким да умом пытливым.

А я, пока плелся следом, в уме всё увиденное по полочкам раскладывал. Многое удалось подметить, если знать, куда смотреть. Во-первых, супостат в поселке хоть и укрепился, а расслабился не на шутку. Видно, командует там не вояка-офицер, знающий цену каждой пяди земли, а какой-нибудь интендант тыловой, хозяйственник сухорукий. Порядок-то наводят, а вот страха перед врагом не имеют: ни дозоров тебе по округе, ни окопов вырытых, ни засек — один лишь беспечный лязг телег по дорогам. Лес кругом дремучий, дуб да сосна в обхват, а они и частоколу не поставили, и гнезд для стрелков не подготовили. Живут, словно в глубоком тылу, будто и нет войны вовсе, будто фронт остался где-то за тридевять земель, а не под самым их носом.

Далее: поселок, по всему видать, прибран к рукам плотно. Народ местный либо в полон угоден, либо к работе на ремонтных станках приставлен — палаток-то я не приметил, стало быть, японские солдаты по избам китайским расселились. В поселке домов-то — раз-два и обчелся, сотни полторы от силы. Раз там две сотни штыков, а то и больше, значит, под завязку набито. Питаются из общего котла, обозы с провиантом по тракту тянутся — жизнь у них налажена, размеренна, случайным бродягам там делать нечего, сразу заметят. И работа там кипит нешуточная: грохот молотов до самой горы долетает, хоть и три версты до них, не меньше. Бинокль наш старенький дальше самой кромки домов ничего не выхватывал, но и того достаточно, чтобы общую картину сложить.

И покуда молодежь все грезит захватом донесений секретных, будто в бумажках вся правда и сокрыта. А я-то знаю: бумага — она стерпит всё, особенно коли пишет её писарь в теплом кабинете, по карте водя пальцем. В донесениях у них всё гладко, да на деле — сущая профанация. Напишут в отчете, что батарея боеготова, а на деле у них порох в снарядах от сырости в кашу превратился, или пулеметы затрофеенные в углу гниют без присмотра.

Настоящий разведчик не на донесения молится, а на окопную правду глядит. Увидишь, как снаряды под дождем бросают, или как стволы у пулеметов ржавчиной покрылись — вот тебе и вся стратегия неприятеля, без всяких там гербовых печатей. Бывает, что взгляд внимательный да мысль трезвая стоят дороже целого обоза с «секретными» донесениями, в которых и правды-то на грош.

Потому и поговаривают в войсках: «Разведка — глаза армии, а глаза должны видеть суть, а не призраков». Опытный пластун, воротившись из-за линии, не станет с порога кричать о том, что увидал, а сперва переберет добытое в уме, отделит зерна от плевел. Иной горячий голова доложит всё подряд, как сорока, — что видел, что почудилось, что сам домыслил. А командир, человек занятой, поверит на слово, не станет доискиваться правды, — и вот уже полк летит в ловушку, под перекрестный огонь, которого «в отчетах не значилось».

Бывает, ворог пулеметы свои припрячет, на станины в окопы опустит, укроет брезентом — и не видать их в бинокль с пригорка. Разведчик, коли глаз не наметан, доложит бодро: «Чисто, ваше благородие, позиция оставлена!» Пойдут наши цепями в рост, под гармонь да с удалью, а из-под земли, как черти из преисподней, — пулеметный стрекот, и всё, пошла косить коса сермяжную правду. И ведь разведчик вроде как не лгал — не видел он пулеметов, — а выходит, что подвел под монастырь всех. Эх, наука эта ох какая нехитрая на словах, да горькая на крови написанная.

— Что-то вы споро, никак не солоно хлебавши? — раздался голос Алексеева. Он поджидал нас у небольшого костерка, скрытого в распадке так, что ни огонька, ни дымка не выдать. Мы подошли, грея на угольях котелок с водой — ни чаю, ни заварки, всё кипяток вприкуску с сахаром, чтоб запахом дурным не выдать себя чуткому носу супостата.

— Да смотреть там, почитай, и не на что было, — отозвался я, тяжело опускаясь на притоптанный снег и вытягивая окоченевшие ноги к спасительному теплу.

Подъем и впрямь занял положенные три часа, да и путь был не из легких — тащили за собой сани импровизированные, к полозьям которых привязали хвойные лапы. Тяжело, зато след за собой заметали споро, словно ветром припорошило, не всякий сыщик разберет, где человек ступал, а где зверь прошел.

— А? Чего? — из глубины землянки, кряхтя и потирая заспанные очи, вылез Щербак. Вид у него был самый что ни на есть мятый, спросонья он еще не разумел, где небо, где земля. — Сказывайте, сколько времени по часам?

— Обернулись за четыре часа, как и полагается, — молвил я, хмыкнув в усы и кивнув на казачат. Те уж споро, по-хозяйски, разбирали сани, пряча следы нашего присутствия. — Местечко, скажу я вам, прелюбопытнейшее нам сунули. Уж не знаю, чья это добрая воля — али злая шутка, — но внизу, в долине, сущий ремонтный стан. Японцы там «шагоходы» потрошат, латают, на части разбирают. По моим прикидкам, три роты пехоты там у них окопалось, не меньше, ну и парочка исправных машин рыщет, а в ангарах — почитай, еще кладбище искореженного железа.

Щербак нахмурился, лицо его, еще секунду назад сонное, вмиг стало жестким, как мостовой булыжник. Он плотнее закутался в шинель, словно пытаясь отгородиться от дурных вестей, и присел к нашему скудному огню.

— Да ну, побойся бога, не может того быть, — проворчал поручик, глядя на меня исподлобья. — Не стали бы нас посылать устанавливать аппараты связи под самое брюхо к японцам. Это же самоубийство в чистом виде, верная гибель в первой же перестрелке.

— О том и речь, поручик, — я задумчиво почесал небритую щеку, чувствуя, как жесткая щетина колет пальцы. — Неладно что-то в нашем штабе, чует моё сердце, неладное. Предлагаю вот что: дождемся вечерних сумерек, часиков этак к девяти, прыгнем на пару наших «шагоходов» — и махнем по точкам, что нам наметили. Надо бы проверить эти сопки, пока темень укроет.

Я сделал паузу, вглядываясь в дрожащие тени от костра.

— Боюсь я, братцы, как бы мы на тех холмах не наткнулись на передовые японские заслоны. И не вышло бы так, что отправили нас туда не ради связи, а чтоб мы, как наживка, выманили их силы да затеяли переполох, отвлекая супостата от истинных замыслов наших стратегов. Попахивает тут большой кровью, а мы в ней — лишь разменная монета.

— Вот теперь-то всё и складывается, — хмыкнул Щербак, потирая переносицу. — Теперь понятно, зачем нам в приказ три машины вписали, хотя по делу хватило бы и двух.