Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

Он споро сходил за своей сумой, выудил оттуда пожелтевшую от времени и частых сгибов карту. Склонился над ней, припав почти вплотную, и замер, точно коршун над добычей. Пять минут — тишина, лишь фитиль в плошке коптит да в лесу дерево потрескивает от ночного холодка. Только линейка по бумаге поскрипывает, да карандаш грифелем чертит — вжик, вжик, — помечая неведомые нам знаки. Наконец он поднял глаза, и в них блеснуло нечто иное — уже не сонное марево, а стальной блеск человека, знающего цену жизни.

— Знаешь что, Семеныч? — голос его прозвучал неожиданно твердо, с той особой интонацией, что бывает у офицеров перед верной сечей. — Если Господь милостив будет и мы из этой передряги живыми выберемся, даю тебе слово: в училище тебя за руку отведу. Запихну, не посмотрю на упирательство! Больно мне, право, видеть, как такой голова, такой знаток ратного дела, всё в вахмистрах прозябает. Тебе полками командовать, стратегические планы строить, а не в лесу с нами снег топтать. Ты ведь, черт возьми, обстановку читаешь лучше любого штабного академика — без карт, без подзорных труб, нутром чуешь, где быть беде, а где — победе.

Я лишь усмехнулся в бороду, протянул руку к кружке Алексеева. Тот, не говоря ни слова, пододвинул мне горячего кипятку, в котором сахарно поблескивала единственная крупица — роскошь в нашем походе.

— Еще раз, поручик, заикнешься про училище, — я пригубил обжигающую воду, — ей-богу, нос отгрызу. Стар я для гимназических забав, каково это мне — с безусыми юнцами за партой штаны протирать? Вон, лучше Сашку, казачонка этого, направь. Ему еще век служить, а я свое отпел. Последняя это моя война, ох, последняя. Не полезу больше ни в какие авантюры, хочу заиметь дачку где-нибудь на северо-западе, под Виипури. Там воздух — что хрусталь, места — почти Карелия, покой да тишина. Душу бы там отвел…

Щербак расхохотался — искренне, беззлобно, по-товарищески.

— Чего зубы скалишь? — не понял я, нахмурившись. — Аль места плохие?

— Места-то дивные, Семеныч, — отсмеявшись, отозвался поручик. — Я про то, что война «последняя» — это ты заливаешь. Ой, насмешил, Гриневич! Такие, как ты, службу не бросают — они ею дышат. Вы служите, пока бог не призовет, или пока пуля не найдет. А ты, поди, из всех моих знакомцев дольше всех в строю, да всё по краю, всё на острие, в первых рядах, где смерть в глаза заглядывает. Так что не убьют тебя — не по зубам ты им, — а до старости еще как до луны пешком. Так что готовься: впереди у тебя еще много «интересных» кампаний. И компаний тоже.

Я покачал головой, вглядываясь в черную пасть ночного леса. Прав ли он? Быть может. Но за Виипури всё же зацепилась мысль, точно крючок за корягу. Далеко ли до тех спокойных мест, или всё это лишь морок, привидевшийся меж двумя боями?

Глава 16

Шагоход, ежели не скован он узами строя да не оглядывается на нерасторопных соседей, способен развить прыть просто немыслимую. Мимо нас, точно в лихорадочном бреду, замелькали стволы сосен, сливаясь в сплошную серую пелену. Мы-то с Алексеевым к такой тряске привыкшие, обтерпелись, а вот Петруха — тот вжался в металлическую станину, будто клещ, изо всех сил стараясь не вылететь из седла под напором встречного ветра. И то сказать: скорость-то наша за шесть десятков верст в час перевалила, судя по прибору хитроумному. А я прибору этому верил. Техника — вещь капризная, магией ли, паром ли движимая, но коли умные люди ее ладили, стало быть, не для того, чтобы солдат голову ломал. Оружие, ежели оно слишком мудреное да с подвывертом, — грош ему цена: пока ты с ним возишься, тебя уж супостат в оборот возьмет. Для нас всё должно быть по-простому: нажал — полетел, прицелился — сразил.

Еще из лекций поручика Щербака помнилось мне устройство машин этих: в шарнирах сочленений скрыты пружины невеликие, да хитрого состава, что давят на трубки медные, нагнетая в них воздух с силой невероятной. Чем бег машины яростней, тем давление выше. А поршень под тем напором сдвигается, толкая стрелку прибора, на циферблате коего — вместо часов — цифры скорости выведены. Да только вот беда: кажет стрелка сия не путь истинный, а то, на что машина в идеале способна, без поправки на бездорожье. А ведь грязь вязкая, кустарник цепкий да лужи бездонные — всё то опоры тормозит, давление на датчик роняет, и врет лукавый прибор, показывая меньше, чем на деле.

У япошек же, по словам Щербака, подход иной. У них мерило скорости — мощь двигателя: какая дурь в моторе заложена, ту и пишут, а что по факту машина едва ползет по болоту — им и невдомек. Важно им одно — чтоб мотор не спалить, не перегреть в горячке боя. А нашим — плевать! Наши «Скоморохи» такую живучесть имеют, такой запас прочности, что движки их мы калим докрасна, не жалея сил. Кабы существовали очи, способные видеть тепло, так посреди лесной чащи зимней машинки наши светились бы, точно пожары великие во тьме ночной.

Глядишь, и дальше дело пойдет. Не удивлюсь, коли скоро появятся машины крылатые, что с поднебесья за полем брани наблюдать станут, да гостинцы свинцовые на головы супостатов бросать. Да только… что с того? Появятся — и ладно. Вон, шагоходы наши вовсю в штурмы ходят, поселки на штык берут, а толку-то? Итог один: пехота в землю зарывается, артиллерия колеса подтягивает. Машина — она лишь прихоть тактическая, подспорье в бою, не более. Нельзя войну одними железками выиграть. Шагоход-то — он в избу не войдет, чтобы за печью затаившегося врага достать, снаряды сам не кует, да и кормить его боеприпасом, поить горючим — всё на человеке держится.

Как ни мудрили бы инженеры, как ни развивалась бы мысль военная, а солдат с винтовкой — была, есть и будет истинной силой, царем полей. Потому как дешево это, надежно, да и, грешным делом, — не жалко.

— Спешиваемся! — скомандовал я, трижды постучав кулаком по холодной броне.

Машина, взревев напоследок, припала к мерзлой земле, укрываясь в тени размашистых елей — шагах в трех верстах от вершины сопки. Механический зверь покорно присел, позволяя нам сползти на снег, не ломая ног.

Я обвел взглядом своих молодцов. Казаки приободрились, в глазах — задор лихой, искры предвкушения. Еще бы! Им, поди, в штабе порассказали сказок, что там, наверху, бастионы вражеские, пулеметами ощетинившиеся, дожидаются. Каждый, глядишь, уже мысленно Георгия на грудь примеряет, геройские подвиги рисует. Что ж, до того креста еще доползти надобно, а по глубокому снегу путь этот ох как не скор.

— Щербак, остаешься при машине, — я обратился к пилоту, чей чумазый лик высунулся в приоткрытый люк. — Мы выдвигаемся наверх. Коли услышишь стрельбу — живо подтягивайся к нам и выручай. А коль тишина — через полтора часа подымайся следом.

Тот коротко кивнул, принимая задачу как должное, — человек он военный, лишних слов не любит.

— Нам бы трубу подзорную, морскую, — мечтательно проговорил Алексеев, поправляя на плече винтовку. — Сказывают, у господ офицеров на флоте трубы такие, что до самого края света видать. Взобрались бы на маковку горы, глянули бы разом на все точки — вот бы житье настало!

— Мечтать не вредно, полезно — языком на морозе не трепать, — оборвал я его. — Двинули!

Я первым шагнул в целину, прокладывая тропку. Идти было споро: чем выше забирались, тем меньше снег забивал сапоги, зато ветер завывал всё яростнее. Холодный воздух, точно тяжелая волна, скатывался с вершины, набирая силу по крутизне склона. Лесок здесь стоял жиденький, чахлый, и пронизывало нас насквозь — дуло не хуже, чем через частокол дырявый. Впереди ждала гора, а что за ней — тайна, которую мы должны были вырвать у судьбы.

Пришлось обмотать лицо тряпками, коих у нас после визита к одной даме припасено было с избытком. Уж и не упомнит она, должно быть, каких цветов были те платья, что мы, негодяи-казаки, пустили на шарфы. Пока дождешься казенного обмундирования — зима сменится весной, а тут просто, сердито, да и тепло. Ну, пусть розоватого отлива — невелика беда! Под ветром, что швыряет пригоршни снежной крупы в глаза, не разберешь: все вокруг белым-бело, и сами мы, в бекешах своих, давно превратились в призраков, занесенных метелью. Только мех на плечах пожелтел да обледенел, отяжелев от стужи.