Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

— Валить надо, — наконец изрек я, хлопнув ладонями по коленям и поднимаясь в полный рост. Снег с бекеши осыпался, точно мука с мешка.

— Куда? — откликнулся Щербак. Он не сводил глаз с гаснущего костра, всё ещё перекраивая в уме карты да расстановки, будто решал задачу на шахматной доске, где вместо фигур — человеческие жизни.

— Тут правильнее будет спросить — кого, — я усмехнулся, подхватывая с земли винтовку и проверяя затвор. — Сашка! Кончай супостатов, без проволочек. Грузимся! На мародерство время не тратим, оставляем всё как есть. На базу идем, да поторапливаемся. Ночка нас ждет бурная, не до гуляний.

— Что задумал, черт старый? — нахмурился поручик, но всё же двинулся к машине, на ходу подтягивая ремень кобуры.

— Да всё проще пареной репы, — я довольно осклабился, вглядываясь в стылую мглу, что сгущалась меж сосен. — Сработаем как положено, по всей науке пластунской. Ударим, как молния в сухой пень, да уйдем, пока супостат опомниться не успел. О том, что мы здесь погостили, они узнают лишь тогда, когда мы будем в тепле, чаи гонять у себя в хатке, да посмеиваться над байками нашей Дашки.

За нашими спинами слышались лишь короткие, глухие звуки. Алексеев не торопился, не выказывал ни злобы, ни жестокости — просто споро, как скотину на бойне, вскрывал пленным глотки верным кинжалом. Без лишнего цинизма, без мудрствования. Знал, парень, что приказ есть приказ, да и толк в солдатской науке разумел: живой враг — это лишний язык, лишний свидетель, лишняя беда. Оставить после себя дюжину трупов — значит оставить тайну, а играть в милосердие, когда на кону своя голова да товарищи — это прямой путь к погибели.

Никаких следов, никаких жалоб, никакой пощады — вот и вся разведка, писанная не чернилами, а кровью на белом снегу. Мы развернулись и пошли к «Скомороху», оставляя за спиной холодное молчание гор.

Обратно летели — только ветер в ушах свистел, едва ли не быстрее, чем на подходе к сопке. Видать, Щербак, как человек бывалый, тоже разумел: времени на подготовку к нашему собственному «налету» — не просто мало, а почитай, что и нет вовсе. В лучшем случае до рассвета дотянем, а там — поминай как звали. Наш вырезанный конный разъезд в свете этих новостей мог боком выйти, да так, что костей не соберешь. Ежели враг был в курсе, что рыщет в округе малая группа на трех машинах, то запросто мог догадаться, что мы разделились, дабы точки связи прощупать. А раз так, то и на каждой из них, небось, сидит такое же отделение с «ручной пушкой», поджидая нас, как волк зайца. Не сдюжат в бою — так хоть грохотом сигнал подадут, а там уж мобильная группа японская мигом нагрянет. Затеются тут догонялки в незнакомом лесу, зажмут нас в клещи, блокируют — и либо в расход пустят, либо в полон возьмут. А я в плен сдаваться не планировал — не по нутру мне этот басурманский каземат.

В любом случае, всю нашу партию противник просчитал на много ходов вперед, словно мы пешки на доске. Это было не просто предательство — это была откровенная продажа. Кто-то там, в штабных чертогах, наши головы на серебряное блюдо выложил, да еще, поди, поторговался за цену. Надеюсь хоть, голова моя чего-то да стоила, не разменяли нас на грошовую любезность. Было бы совсем обидно, ежели за секретные сведения о нас та сволочь получила лишь… ну, скажем, дешевое плотское утешение.

Сама мысль эта вдруг показалась мне до того нелепой, что я не выдержал. Представилось мне: кабинет, полумрак, ордена на столе позвякивают… И та же наша Дашка, закончив работу, не спеша поднимается, утирает губы платком, берет из дрожащих рук господина офицера запечатанный пакет с нашей операцией и, козырнув по-солдатски, уходит, чеканя шаг каблучками.

Не сдержался — хмыкнул, а следом и зашелся нервным, сухим хохотом. Хохотал до самого приезда, пока не заныли ребра. Лишь когда Щегол опустил машину на землю, я спрыгнул вниз, с силой выдохнул и принялся стряхивать с ресниц ледяные слезы, что застыли на морозе. Обидно было до жути, до скрежета зубовного. Впрочем, рано нас еще списывать в расход: не из таких переделок выходили. У нас еще были все шансы заставить предателей захлебнуться собственным ядом.

— Собирай всех, — бросил я Сашке, едва спрыгнув с брони. Тот, почуяв недоброе, лишь кивнул и духу не теряя, помчался созывать остальных.

Вскоре сбились мы в тесный круг. Лица у ребят серые, обветренные, глаза тревожные — почуяли, видать, что дело пахнет гарью. Говорил я прямо, без обиняков, как на духу: операция наша раскрыта, нас ждут, и дальнейшее выполнение приказа — это верная гибель всей группы. Как старший разведчик, я принял решение: налет на ремонтный стан, шум-гам, уничтожение всего, что шевелится и движется, и — ходу отсюда, пока нас не прижали к ногтю.

Минусы имелись: нет у нас ни роты прикрытия, ни пулеметных расчетов, чтобы в городском бою удержать улицы. Весь скарб наш — три «Скомороха». Вся надежда — на прыть да маневр. Стрелять на ходу — дело пустое, снаряды в молоко полетят, но иного выбора не было.

— Тогда я докладываю в штаб? — подал голос Мориц, подпоручик, командир второго экипажа.

Я замер, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость.

— Куда докладываешь? — процедил я сквозь зубы. — Ты что, мил человек, еще не уразумел? Провалена наша миссия именно потому, что кто-то «докладывал» не только в наш штаб, но и прямиком японцам! Неужто неясно, что агенты вражеские средь нас могут ходить? Нет, сматываемся тихо, без донесений!

— Но… — нахмурился подпоручик, и голос его дрогнул. — Я уж доложил о прибытии… И координаты передал, по уставу…

Мы с Щербаком переглянулись, и в этот миг небо для Морица рухнуло.

— ТЫ ЧТО СДЕЛАЛ⁈ — гаркнули мы в два голоса, отчего птицы в лесу замертво попадали.

Два кулака — мой и поручика — встретились на физиономии подпоручика с таким смачным хрустом, что любо-дорого было послушать. Мориц отлетел в сторону, впечатавшись в мерзлый ствол, а мы обрушили на него весь запас русского мата — отборного, тяжелого, как булыжники. Вопрос «когда» отпал сам собой. Враг уже знал, где мы. И если мы не снимемся с места в ближайшие минуты, то через час здесь будут не наши, а японские штыки, и перепашут они нас свинцом вдоль и поперек.

Ситуация из отчаянной превратилась в смертельную. Оставалось одно — идти ва-банк.

— По машинам! — взревел я, перекрывая гул ветра. — Живее, мать вашу, времени на перекур нет! Всё бросаем, прыгаем в люки, давим на поселок, пока они там пушки свои в нашу сторону не развернули!

Гонка со смертью была проиграна еще до того, как мы осознали, что участвуем в ней: враг уже стоял на финише, приставив к нашим вискам дуло. Теперь вся наша стратегия — это нанести супостату удар такой силы, чтоб он до самой ночи в себя прийти не мог, а пока он в угаре да переполохе мечется, мы, глядишь, и ускользнем в тенях. Убегать, подставив спину — гиблое дело: кинут из поселка погоню, нагонят, перехватят, зажмут — и конец. Стало быть, единственный путь — ударить первыми, в самую глотку. А ежели не выгорит — что ж, помирать, так с музыкой, разменяв наши жизни на ихние жизни да остовы сгоревших мастерских. Пусть запомнят, как русские волки кусаются, даже когда загнаны в угол.

Двигатели «Скоморохов» взвыли, оглашая лес утробным железным рыком. Земля под тяжестью машин задрожала, откликаясь на нашу ярость. Мы рванули с места, не разбирая дороги, проламываясь сквозь валежник и кустарник. Впереди — ремонтный стан, позади — предательство и близкая, холодная смерть. В таком положении, скажу я вам, лишних мыслей не остается — только инстинкт, да холодная ярость, что жжет в груди сильнее зимнего мороза.

Глава 17

И всё-таки не зря мы, не дожидаясь рассвета, сразу к поселку припустили. Бросили лагерь как стоял — вместе с запасами, с ящиками снарядными, с пожитками. Черт с ними, с припасами! Не до погрузки было, когда над головой петля затягивалась. Провиант — дело наживное, пару дней и на подножном корму перебьемся, али у местных что подрежем, не впервой. Воду, конечно, жаль — в канистрах при каждой машине запас невелик, — но до колодца как-нибудь дотянем.