Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

Не видал я, куда он целил, да только готов биться об заклад: с тридцатки своей решил он с «Бочками» пободаться. В ответ — спаренный залп полевых пушек. Грохнуло так, что у меня в ушах зазвенело на все лады. А следом — взрыв протяжный, раскатистый: так рвутся снаряды один за другим, когда боезапас детонирует.

— Писец котенку, — прошептал я едва слышно, торопливо крестясь на развалины. — Упокой, Господи, душу грешную…

Пока Мориц своим «Скоморохом» принимал на себя всю ярость японских пушек, Стеганов, словно ошалелый, рванул вперед, завершая дело, начатое Щербаком. Две торпеды одна за другой влетели в кузню, а следом тридцатка всадила туда короткую очередь, превращая мастерскую в пылающий склеп. Мы же, не сбавляя хода, прошили хлипкий частокол, влетая во второй двор, набитый обозными телегами. Щербак не стал их объезжать — он давил их тушей шагохода, кроша дерево в щепу, вдавливая оси в мерзлую землю, не заботясь ни о краске, ни о целости ходовой. Позади нас, в дыму и гари, непрерывно грохотали очереди пушек и тяжелые разрывы — там кипел настоящий ад.

Я только и успевал вжиматься в холодную броню, пока нас подбрасывало на этом нелепом «танце» по обломкам. Щепки летели тучей, секли лицо, но теплая бекеша держала — не пронять! Наконец, изломав в щепу весь обоз, поручик направил машину к выходу на тракт. Но там нас уже поджидали: конный разъезд, да не простой, а с теми самыми «трубами»-пушками. Двое всадников вскинули тубусы на плечи, едва успев прицелиться, и полоснули огнем. Их обдало густым пороховым дымом, опалив усы, но снаряды легли вкривь и вкось: один просвистел саженях в двух от меня, а второй ударил точно в магический щит. Тот вмиг полыхнул болезненным фиолетовым светом, пошел рябью и начал опасно мигать, давая слабину.

Щербак ответил очередью с тридцатки, хотя патроны тратить было уже лишним: пороховой выхлоп всадников перепугал лошадей так, что те вздыбились, сбрасывая хозяев в снег. А уж по лежачим мы проехались с особым удовольствием, прибавляя ходу, дабы унести ноги из этого проклятого поселка.

Отбежали версту — не меньше — и только тогда остановились, развернувшись лицом к лесу. Надо было перевести дух, оглядеться, да пересчитать оставшихся в живых. А считать-то было, по правде сказать, почти некого. Спустя минуту из дымного марева показался Стеганов — плутал в переулках, бедолага. Его шагоход выглядел как решето: вся броня в отметинах от пуль и осколков, из рваных ран валил густой черный дым. Двигатель стонал, работая на последнем издыхании, с лязгом и надрывом. А тел моих казачат на броне уже не было — видать, стряхнуло их взрывами, остались лежать там, в кровавом месиве поселковых улиц, тихие и холодные.

— Командир, уходи! Не вытянем мы за вами, ходовая в хлам, больше тридцати верст не выжмем! Движок помирает, вот-вот дух испустит, — прохрипел подпоручик, высунувшись из люка. Его лицо, перепачканное гарью, перекосило от бессильной злости. — Мы в лесок отойдем, там и встретим гостей. След в след за нами две «Бочки» чешут — улей мы знатно разворошили! Шесть машин под откос пустили, пехоты положили — не счесть, да два орудия в куски разнесли. Нас теперь с потрохами сожрут, ежели не притормозим!

— Прав он, — отрезал я, не дав Щербаку и слова молвить — просто уперся ладонью ему в плечо, запихивая обратно в кабину. — Сваливай, поручик! Я с ними останусь. Коли «Скомороха» подобьют, за мной по лесам петлять устанут. А труба эта — ты сам видал, как она шагоходы жрет, щит почти в ноль выбила! Сдюжу. И вот что: найди ту падаль, что нас продала, и хлебало ему разнеси в кровь. Не прощаемся!

Я отщелкнул карабин страховочный. Плевать, что Щербак там в кабине матерился, как извозчик — решение было принято. Спрыгнул на мерзлый наст, винтовку к плечу прижал. Щербак колебался недолго — мотор взревел, и машина его рванула по тракту, уходя из-под удара.

Я обернулся к Стеганову. Его шагоход, чадя черным дымом, еле развернулся на месте и приставным шагом ушел в густую хвою, выставив лишь стволы орудий, словно рога затаившегося зверя. Я же перебежал через дорогу, на ходу скидывая «трубу» с плеча. Бог весть, как они её кличут, а по мне — так верное средство супротив железных тварей.

— Идут, черти! — гаркнул Стеганов, и тут же «тридцатка» его захлебнулась яростным лаем, поливая свинцом лесную опушку.

Я припал к земле, вжавшись в сугроб, выжидая. В поселке, откуда ползли наши преследователи, что-то гулко ухнуло — огненный столп взметнулся к небу.

— Есть! — взвыл Стеганов, перекрывая грохот боя. — Еще одну «Бочку» приложил! Аха-ха! Горите, чертяки узкоглазые!

Не успел Стеганов и радостью своей захлебнуться, как в его «Скоморох» прилетел карающий снаряд. Японцы, гады, мстить умели — точечно, без промаха. Болванка, прошив густую хвою, точно хирург, влетела в самое остекление кабины. Машину качнуло, затрясло, и она, словно подкошенная, рухнула навзничь, встав на «мостик» — на согнутые в предсмертном судороге коленные шарниры. Стволы орудий безвольно задрались в черное ночное небо, замерли, как памятник самим себе.

Я тяжело вздохнул, прикрыл глаза и отсчитал до пяти. Тишина. Никто из кабины не выбирался — некому было. Стеганов с напарником там, поди, превратились в кровавое месиво. Хоть в том удача, что боезапас не сдетонировал — видать, всё выплюнули в пылу погони, до самого донышка опустошили ящики.

Я плотнее вжался в кору старой ели, поудобнее перехватил «трубу». Винтовку, подумав, забросил за спину — против железной машины она что щепка, а вот револьвер, что сейчас грел ладонь в кармане, — другое дело. Скорострельность, надежность, да и подпустить я их собирался на верный выстрел, чуть ли не в упор. Помирать, конечно, дело не из веселых, да и не больно-то хотелось, но, видать, удача моя, что доселе шла верным спутником, нынче свернула на другую дорогу.

Земля отозвалась мелкой, неприятной дрожью. Близко. «Бочка» неслась на полном ходу, не жалея металла, а следом — с десяток всадников, топот которых сливался в единый гул. Я нервно усмехнулся, проверяя, легко ли выходит «труба» из захвата. С такой оравой мне, пластуну, не сладить, как ни крути. Но и подарок им будет не из легких. Раз уж суждено голову сложить, так пусть запомнят, какой ценой дается русская кровь. Пусть знают: с казаками тягаться — это не в карты играть, тут и ответка прилететь может, такая, что кишки наружу.

Ну что, господа хорошие, добро пожаловать в ад. Поглядим, кто из нас сегодня с чертом первым повстречается.

— Эх, была не была, где наша не пропадала! — прошептал я, вскидывая «трубу» на плечо и срывая защитные крышки. Оглянулся по сторонам: позади чисто, припасть не к чему. Понятно, как эта штука работает: пороховой выхлоп бьет назад, толкает снаряд вперед — физика простая, как дважды два. Архаичная, одноразовая, но сейчас, когда свои машины остались грудой железа, — единственная надежда. Видать, и у японцев с шагоходами не густо, раз они такое «ружье» в дело пускают.

«Бочка» затормозила метрах в двадцати, разворачивая ствол на остов Стегановского «Скомороха». Щит на ней мерцал фиолетовым — видать, Стеганов перед смертью успел-таки подпортить ей защиту. Я поймал остекление кабины точно на линию прорези, задержал дыхание и вдавил спуск.

Грохнуло так, что свет померк. Левую руку прошило огнем, и тут же её точно не стало — отнялась напрочь, безжизненным кнутом повисла. Звуки мира утонули в монотонном, тошнотворном звоне, а перед глазами заплясали искры. Правая рука не сдюжила, выпустила «трубу», и та отлетела в сугроб, но своего я добился. Снаряд прошил щит, точно бумажный лист, вломился в кабину и расцвел там фонтаном осколков. Следом детонировал боекомплект: «Бочку» так полыхнуло изнутри, что огненный столб вышиб остатки стекол, а полевую пушку сорвало с погона, как щепку, и воткнуло стволом прямо в мерзлую землю.

Я рухнул в снег, едва не теряя сознание от боли, что начала просачиваться сквозь онемение. В ушах звенело, голова гудела, словно медный котел, по которому били молотом. Но сквозь туман я видел: цель достигнута. «Бочка» догорала, черный дым перемешивался с белым снегом.