Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

Не успели мы середину спуска одолеть, как по нашей горе начались «гостинцы». Уж не ведаю, из каких калибров ворог крыл, но рвалось на вершине знатно, с гулом утробным. Били с двух сторон, утюжили холм перекрестным огнем — как раз от тех высоток, куда мы не дошли, ограничившись одной. Дистанция, ежели по лощинам да оврагам считать, верст восемь будет, а по прямой, по полету снаряда, — верст шесть. Японцы, гады, с умом подошли, сверху нас накрывают. Что примечательно, со стороны поселка — тишина, хотя известно, что там пара «Бочек» схоронена, а у тех пушечки полевые, способные верст на пять прямой наводкой угостить. Стало быть, намеренно нас выдавливают в низину, чтобы там, внизу, и принять, как дорогих гостей.

Или к тракту гонят — что куда вернее. По дороге шагоходу разогнаться — раз плюнуть, не то что в лесной чаще. Это мы с Щеглом до первого поста через жидкий подлесок неслись, а от нашей горки до поселка — посадки густые, стена к стене, там и пешему плутать до ночи, не то что машине железной. Впрочем, половину пути мы уже отмахали, авось проскочим.

Видно, что не в первый раз супостат такие «загонные охоты» устраивает — расставил нас, как зайцев, и гонит прямо под выстрел. Ну, поглядим еще, чья возьмет: догонит ли лиса волка, али волк сам зубы покажет!

Столкновение, как оно на войне заведено, стряслось внезапно, словно обухом по голове. Головная машина, коей правил провинившийся Мориц, вмиг окуталась дымом, словив снаряд в бок — удар пришелся точно, прямой наводкой, со ста саженей, не больше. К счастью, казачат моих в том «Скоморохе» не было, а то б посекло их осколками, как колосья в страду. Я с Сашкой да Петрухой шел во второй машине, под рукой у Щербака, а Ванька с Егоркой — в третьей, под началом Стеганова.

Головной «Скоморох» тотчас юркнул в сторону, скрываясь от второго залпа. Щербак, идущий следом, не мешкая, довернул корпус машины и полоснул короткой очередью туда, откуда прилетел гостинец. Супостат даже замаскироваться не успел: в наступающих сумерках черное дуло орудия на ослепительном снегу было видно, как на ладони. Очередь из нашей автоматической «тридцатки» легла точно по расчету, разметав пушку в щепки вместе с прислугой. На такой дистанции снаряд этот шансов на выживание не оставляет — лишь рваные клочья да древесная труха.

Машину нашу крутануло так, что едва позвоночники в трусы не осыпались. Пилотам-то что — они в креслах вжаты, пристегнуты ремнями, а мы, пассажиры нежданные, вынуждены вцепляться в поручни, что есть мочи. Кабы не страховочные карабины, вылетели бы с брони в два счета — а там уж либо сгубишься при падении, либо япошки добьют. Офицеры-то в плену еще могут на снисхождение рассчитывать, а мы, иррегуляры, для них — что волки в лесу: пристрелят на месте, не поморщатся, чай, не баре какие, а наемники в казенной справке.

Я перебрался поближе к кабине, постучал в стекло Щербаку и, отворив дверь, заорал во всю глотку, перекрывая яростный рык мотора:

— В поселок дуй! Плюнь на эти пушки! Япошки эшелонированную засаду выставить не успели, это так, чтоб нас затормозить, нервы измотать да сигнал подать! Коли промешкаем, сюда их «Бочки» подвалят — и тогда нас точно по веткам развесит!

Поручик лишь кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Понял без лишних слов: не было у них задачи нас похоронить, лишь удержать на месте, пока основные силы не подтянутся, чтоб прихлопнуть, как мух.

В голове крутилась думка о том, что за безумцы решились выйти с пушчонкой против наших «Скоморохов». Либо фанатики, что жизни своей не жалеют, либо самоуверенные гордецы, что не ведают, с кем связались. А может, просто не разумеют, какая мощь скрыта в наших машинах, и мнят, что победа будет легкой, как утренняя прогулка.

Я косился на машину Морица: щит её, магией всполохами играющий, дрожал, светясь болезненно-фиолетовым. Знатная вышла затрещина! Ещё снаряд-другой — и поминай щит, как звали. И не обязательно для этого тяжелую артиллерию в ход пускать: хватит и очереди из «тридцатки», а то и той трофейной «трубы», что у меня за спиной приторочена, — прилетит такой гостинец, и разорвет купол в клочья.

И тут меня осенило: заходя в поселок, мы сами себя загоняем в волчью яму, утыканную острыми кольями. Там же пехоты — тьма! А у той пехоты, поди, таких «ручных пушек» пруд пруди. В такие минуты сердце обрывается, и я жалею, что не имею под рукой парочки стрелковых рот. Лезть в такую заварушку без сотни-другой штыков да пулеметного прикрытия — чистой воды самоубийство.

— Ох, пожгут нас, ох пожгут, черти полосатые! — прошипел я, зло скалясь и срывая с лица шарф.

Морозный воздух, резкий, как нож, ворвался в грудь, обжигая легкие. В ноздри словно раскаленный свинец плеснули, горло дерет так, что хоть вой. Но оно и к лучшему: чем сильнее я себя накручиваю, чем нестерпимей эта мука, тем злее становлюсь. А злость нынче нужна самая что ни на есть боевая, чтоб кровь в жилах закипела, да рука не дрогнула, когда придет черед сеять смерть.

Новые выстрелы раздались лишь тогда, когда наша машина вылетела к ангарам. По броне затарабанило — то пулемет захлебнулся яростью, да только пули, точно горох, бессильно осыпались о магический щит. Щербак, не церемонясь, развернул машину и послал торпеду прямо в тот дом, где в оконном проеме, заваленном мешками, засел стрелок. Снаряд угодил в самый верх рамы, вбил перекрытия внутрь и разметал кладку в прах. Окно превратилось в зияющий пролом в два метра шириной. От взрыва правое ухо заложило так, что мир утонул в звоне. Каково там Сашке, стоящему вплотную к пусковой, и думать не хотелось — дай Бог, не обожгло его пороховым выхлопом. Не рассчитана наша установка на то, чтоб с нее палить, покуда «попутчики» снаружи на броне висят!

— Дальше гони! — орал я, не отходя от приоткрытой двери. — По улице, напрямик дави, не сворачивай! На той стороне — мастерская!

Щербак лишь кивнул, направляя машину по широкой улице, где с легкостью разошлись бы две тяжелые телеги, запряженные цугом. Я обернулся, высматривая своих: вторая и третья машины шли следом, как на параде.

Мориц, сверкая полупрозрачным фиолетовым куполом щита, шел вторым, даже не пытаясь крутить орудием. Стеганов замыкал строй. Он притормозил всего на пять секунд, чтоб запустить снаряд в подозрительное здание, и тут же, в ответ на взрыв, сбоку от него грохнуло — полевая пушка ударила в упор. Шагоход Стеганова вмиг вспыхнул ослепительным куполом. Кто-то из казачат, сидевших сверху, вскрикнул — поймал-таки мелкий осколок, пробивший брешь в защите. Но крик прервался вторым взрывом. Щит, до этого мерцавший фиолетом, лопнул окончательно, осыпавшись мириадами искорок, а машину посекло градом стали и свинца. Самой-то железной твари — хоть бы хны, а вот хлопцев моих, как ветром сдуло. Одна фигура сорвалась сразу, повиснув на страховочном карабине, словно висельник на веревке, беспомощно болтаясь у коленного шарнира. Второй лишь вжался в броню, намертво вцепившись в перекладину, боясь разжать побелевшие пальцы.

Словно пелена с глаз спала, осталась лишь черная, лютая злость. На Стеганова — дурня, что решил выслужиться, сжечь еще одну точку, да подставился под залп подоспевших «Бочек», что ударили аккурат во фланг. Сам-то он своего «Скомороха» увести успел — лихо, не отнять, — только тела моих ребятушек, моих казачат, мотались теперь на броне, точно безвольные куклы, брошенные в грязь. Глядеть на это было — что ножом по сердцу.

А Щербак тем временем до конца улицу прошил, выскочил на широкий машинный двор. Краса! Там три крана, подвесы, а на них — три «Бочки» на весу, технари японские вокруг суетятся, как муравьи, не успевшие схорониться. Щербак не поскупился — по каждой «Бочке» торпедой отработал, а под занавес — еще и в кузню, что с трубой кирпичной стояла, гостинец отправил. Внутри что-то так полыхнуло, что стены вогнулись, а наш шагоход уже мчал дальше, через двор, на другую улочку.

Мориц, идущий следом, на месте развернулся. Решил, видно, погеройствовать — Стеганова вперед пропустил, сам прикрывать остался.