Риз и Дарт вернулись спустя час. Они покинули безлюдя последними, убедившись, что хозяин всерьез воспринял их предупреждения и вместе с семьей отбыл, пообещав обратиться к местному домографу и следящим. Тайник в подполе по-новому раскрывал обстоятельства трагедии и бросал тень подозрений на вдову Санталь.
Теперь они знали, что имели дело с сумасшедшей.
Глава 24
Дом на крови
Флориана
В том странном месте, где она оказалась, не было ничего, кроме безмолвия и давящей тьмы. Она лежала, точно в могиле, – без движения, почти задыхаясь и не чувствуя тела, которое, быть может, уже обратилось в прах. Тревожная мысль прошла через ее сознание, как игла: кольнула – и исчезла, провалилась в вату, которой была наполнена ее голова. Единственным сохранившимся воспоминанием был хруст ломающегося дерева. Или все же костей? Медленно, по крупицам она стала собирать реальность и в открывшейся картине увидела себя лежащей на кровати, в той самой комнате, откуда пыталась сбежать. От постели пахло дегтярным мылом. Глаза щипало от слез. И пока она боролась с неподъемными веками, вкрадчивый голос утешал ее:
– Не пугайся, детка. Это все из-за лекарства.
Потом ледяная рука коснулась ее щеки, небрежным жестом смахнув слезу. Так Гаэль и поступала с ее чувствами, равнодушно и жестоко, словно бы отрицая само их существование.
– Видишь, к чему привело твое упрямство? – с укором продолжала она, нависнув над ней. – Сопротивление делает крепкими только вещи. Людей оно изводит, а потом ломает.
Флори попыталась пошевелиться, но не смогла, и от этого сделалось так жутко, что остатки сна развеялись окончательно. Она распахнула глаза.
– Летти приехала, – известила Гаэль в нетерпении. Это звучало так, будто ее самостоятельная дочь вернулась домой, чтобы проведать матушку. И лучше было так и представлять, чем думать о разрытой могиле и мертвой девочке, помещенной в хартрум. – Я оставила ее наверху, но пока боюсь побеспокоить. Думаю, мы услышим, когда она проснется. Верно?
Флори ничего не ответила и отвернула голову, позволяя слезам скатиться на подушку.
– Обижаешься, что я забрала тебя? – Гаэль старалась казаться ласковой, но в голосе все равно проступало что‑то угрожающее, предостерегающее.
– Ты выставила меня сумасшедшей.
– Ну не злись. Они сами донимали меня расспросами, и я придумала неплохую историю, правда, сестренка? – Гаэль заботливо поправила одеяло. – Нет ничего страшного в том, чтобы считаться умалишенной. Иногда это можно обернуть в свою пользу.
За тем, что она говорила, стояла история. Трагичная и неприглядная, чтобы хранить ее в секрете, запутанная и слишком долгая, чтобы рассказывать. Тем не менее Гаэль была настроена решительно. Пока хартрум молчал, у нее не находилось иного занятия, кроме как вспоминать прошлое и оправдывать им свои прегрешения. Что бы она ни сказала, Флори не желала слышать, но, прикованная к постели, не могла противиться Гаэль.
– Я была непокорной женой, – начала она, – таких обычно пытаются перевоспитать лечебницей для душевнобольных, и мой супруг поступил так же. Но ничто не могло сломить моего желания избавиться от брака. Во времена, когда женщине проще решиться на убийство супруга, чем получить развод, в ход идут любые средства.
Когда в доме завелись крысы, нашему садовнику было велено купить мышьяк. И план родился сам собой. Будь я в своем уме, то отвергла бы идею, пресекла ее на корню. А что взять с умалишенной? – Гаэль нервно засмеялась и, перейдя на полушепот, призналась: – Я подсыпала мышьяк в сахар. По утрам муж пил чай в одиночестве, на террасе. Накануне я приняла сонную одурь, предвкушая, что утром проснусь вдовой. Ах, если бы я только знала, чем все обернется.
Гаэль вдруг затихла и нервно сжала ладони, словно силясь не заплакать. Но когда она подняла глаза, в них не появилось ни слезинки, ни даже влажного блеска. Они оставались серыми и матовыми, как дым.
– Чудовищное стечение обстоятельств. В то утро к нему за стол пришла Летти. Чаю она никогда не пила, и ей сорвали ягоды в саду. Кислую ежевику, которую посыпали ядом и подали как лакомство. Если бы я только была там, чтобы отвратить это, остановить, уберечь. Но меня там не было. И пока я спала, грезя свободой, моя Летти умирала.
Ее голос дрогнул и затих. Быть может, она ждала утешающих слов или гневных проклятий в отношении тех, чье вмешательство стало роковым в этой истории. Однако Флори хранила молчание, ошеломленная правдой, что открылась ей.
Несколько минут спустя Гаэль сама вернулась к рассказу.
– Моего мужа арестовали. Он единственный, кто был рядом с Летти, когда все случилось. Я же в момент трагедии спала под действием сонной одури и могла свидетельствовать лишь о прошлом. И я рассказала все. Как боялась, что мой жестокий муж навредит Летти, и безоговорочно доверяла прислуге, не допуская мысли, что кто‑то из них способен предать нашу семью. А потом они вступились за меня, как я вступилась за них. Садовник честно рассказал, что купил мышьяк по приказу хозяина. Кухарка заявила, что злополучная сахарница всегда стояла в буфете, а пользовался ею, как и всем чайным сервизом, только хозяин. Экономка призналась, что хозяин был опечален особенностью Летти и часто срывался на меня с упреками. Вся прислуга слышала его крики и мои рыдания, когда я, доведенная до истерики, оказывалась запертой на чердаке.
Поэтому мне было ничуть не жаль, что его упекли за решетку. Подробности дела мне неизвестны. Сразу после трагедии я попала в лечебницу. И там, где все теряют надежду, я ее обрела. Судьба свела меня с удивительным человеком, ставшим моим другом. Он помог мне и утешил тем, что есть способ вернуть мертвых к жизни. Из лечебницы я вышла, прихватив все его наработки и поклялась, что построю этот дом! И вот мы здесь.
Она вскинула голову и обвела взглядом комнату.
– Я всегда буду благодарна тебе за то, что ты сделала. И мое предложение в силе.
– Предложение? – эхом повторила Флори.
– Твоя награда. За работу. – Гаэль склонила голову и внезапно спросила: – Где похоронены твои родители?
Флори сглотнула подступивший к горлу ком. Она больше не хотела терзаться ложными надеждами и корить себя за сделанный выбор – самый сложный за всю ее жизнь.
– Я не стану этого делать.
– Вот как? – Голос был полон едкой обиды. Оскорбленная тем, что ее добродетель не оценили, Гаэль взвилась с постели и ушла, оставив Флори во власти горя и страха.
Ночь за окном постепенно выцвела, и в комнате появилось немного света. Он был слишком слабым, чтобы придать окружению четких очертаний, но не давал ей утонуть во тьме. Действие лекарства, которым ее накачали, постепенно прошло. В тело вернулись силы, а вместе с ними и боль. Казалось, каждая косточка ноет и зудит, но это было лучше, чем ощущение беспомощности, возникшее в первые минуты пробуждения.
Она не знала, сколько времени прошло. В доме установилась такая тишина, что любой звук делался громче и отчетливее. Когда на чердаке что‑то заворочалось, Флори сразу услышала. Минуту спустя торопливые шаги Гаэль раздались на лестнице и затихли наверху.
Безлюдь тоже очнулся, в стенах глухо зарокотало. Терзаемая любопытством, Флори решила проверить хартрум и поднялась с постели. Она чувствовала себя вековой старухой, дряхлой и немощной, и передвигалась с той же скоростью. Лестница казалась бесконечной, ступени – слишком высокими. Доковыляв, Флори увидела распахнутую дверь в хартрум, а в нем – Гаэль, обнимающую маленькую девочку. Еще вчера она лежала в могиле, а сейчас стояла в зеленом платьице с нелепыми оборками и кружевом. Она была похожа на одуванчик: тонкой, словно хрупкий стебель, фигуркой и пушистыми золотистыми волосами, разительно отличавшими ее от матери. Ничто в ее миловидном кукольном облике не выдавало того, что с ней было прежде. На миг даже подумалось, что Гаэль просто украла чужое дитя и привезла сюда под видом своей дочери.
