Она оторвала взгляд от страниц и сурово взглянула на Риза.
– Я такого не говорила.
Он сконфуженно улыбнулся:
– Согласен, Бейли слегка перестарался, но, надеюсь, ты его простишь.
По ее молчанию он понял, что его нелепого оправдания недостаточно, чтобы объяснить это решение.
– Прости, что не посоветовался. Не было времени. Отменить статью газетчики не могли, но предложили исправить текст. Я не силен по части красноречия, так что поручил дело Бейли.
– Вот как? То есть это слова твоего советника? – хмыкнула она, изогнув бровь. – А что обо мне написал бы ты?
Он почесал висок:
– Боюсь, это слишком откровенно для газет.
Илайн усмехнулась и шлепнула его по плечу свернутой газетой, словно муху прихлопнула.
– Это значит, что ты не злишься на меня? Или наоборот? – уточнил он.
– Нет. Я… тронута. Мне даже кажется, я сейчас могу заплакать.
– Это все дым от жареной рыбы. У меня тоже глаза режет.
Он отвел ее к берегу, где был свежий ветер и соленый воздух. Они прошли по волнорезу, держась за руки. Шум моря заполнил молчание между ними.
– Думаешь, я справлюсь? – спросила Илайн чуть погодя. Она стояла на краю волнореза, напряженно выпрямившись и глядя в воду с такой сосредоточенностью, словно готовилась к прыжку.
– Уверен. Ты пример силы и характера для остальных островитянок.
Илайн вздохнула:
– В том‑то и дело, Ри. Я ничем не отличаюсь от них. Не знаю, имею ли право быть примером. Ведь я такая же, как они. И я такая, какой меня представлял мой брат. Как бы я ни бежала с Ислу, я живу по его традициям.
Илайн замолчала, прикусила губу и посмотрела ему в глаза. Одного взгляда было достаточно, чтобы он все понял.
– Я, конечно, не «Делмар-Информер», – сказала она, – но у меня тоже есть для вас новость, господин Уолтон.
Глава 31
Дом исцеления
Дарт
Первая неделя после возвращения Флори была похожа на сон – тревожный, смутный и прерывистый. Бильяна надеялась победить недуг за пару дней, но дни шли, а она все больше мрачнела. Дарт понимал, откуда это замешательство: она не знала, с чем боролась, и ей приходилось вслепую подбирать ключи к исцелению. Время, проведенное в заточении безлюдя, тяжело отразилось на Флори. Болезненная бледность кожи делала ржавые отметины, покрывавшие ее тело, еще заметнее. Она стеснялась их, прятала: одергивала рукава ночной рубашки, куталась в одеяло и старалась не покидать комнату, где держали ставни закрытыми.
Все заботились о ней, и каждый делал это как умел: Дарт не отходил от постели, Бильяна готовила снадобья, Офелия развлекала сестру, читая вслух, а Бо приносил к ее кровати мячик.
Постепенно Флори стало лучше, и Дарт вернулся к обязанностям домографа.
За время его отсутствия в конторе накопилось столько дел, что с ними уже не справлялись ни близнецы Ларри и Лоран, ни приемщица, принявшая на себя основной удар из жалоб. Жизнь закрутилась вокруг него с бешеной скоростью: утром он шуршал бумагами, днем пропадал в разъездах с одной проверки на другую, а вечером навещал Голодный дом, чтобы поддерживать тепло и подбадривать безлюдя, который решил, что все покинули его, и нашел этому свое объяснение: «Вы променяли меня на новый дом. Помоложе и красивее. На какого‑нибудь простака». Дарт заверял, что скоро все домочадцы вернутся, и сам мечтал о том же.
После всех дел он возвращался в Дом с оранжереей, занимал свой пост рядом с Флори и рассказывал о том, как прошел день. Она слушала внимательно, увлеченно, но сама ничем не делилась. Ее дни протекали однообразно, и все события сводились к приему снадобий и лечебным процедурам.
Так он и метался от одного безлюдя к другому, между болтливостью и безмолвием. Подземные тоннели позволяли быстро перемещаться, и Дарт натаскал в Дом с оранжереей множество вещей, привычных Флори: ее домашние платья, любимую расческу, корзинку с шитьем, альбом для рисования и краски. Она не бралась за рисование, не притрагивалась к шитью и не собирала волосы, как прежде; теперь они свободно растекались по плечам, словно вплетаясь в кружево ее ночной сорочки.
Гостей Флори принимала с неохотой и только по вечерам, появляясь на кухне в строгом платье с длинными рукавами и воротником стойкой, скрывая отметины на коже. Она не хотела выглядеть слабой и болезненной, но ее выдавали темные круги под глазами и впалые щеки, лишенные румянца. Она была по-прежнему прекрасна, но уже какой‑то иной, печальной, красотой, точно скованная льдом река.
Однажды вечером их навестил Рин. Принес для Флори букет первоцветов и, сконфуженно улыбнувшись, признался, что лишь сейчас понял, как глупо заявляться с цветами в оранжерею. «А я ходила в библиотеку со своей книгой, чтобы почитать в тишине», – заявила Офелия, спасая его. «А у мамы в ателье была капризная заказчица, которая всегда приносила свои нитки, – подхватила Флори. – И они никогда не подходили по цвету». Между ними сразу же завязался непринужденный разговор и растянулся на три кружки травяного чая.
На следующий день к ним наведался Дес с коробкой рогаликов для Флори и весь вечер травил байки о своей таверне, где запустил дела и сейчас наводил порядок. По его словам, кухарка Лу совсем одичала, а Здоровяк Бол не мог объяснить, куда исчезли пять винных бочек. Дес предположил, что их укатили подвальные крысы, – и его версия оказалась правдоподобнее тех, что предлагал ему работник, отбившийся от рук.
Дарт знал друга слишком хорошо, чтобы поверить в его показное веселье. И когда они, выйдя из дома, оказались один на один, Дес попал под град вопросов. Он не стал лукавить и поделился новостью, что узнал от командира Тодда: следящие нагрянули в «Полуночный театр» в разгар очередного сеанса и арестовали всех устроителей за мошенничество. Но настоящим потрясением для Деса стало то, что среди них оказалась Габриэль. Обман раскрылся. Спиритизм интересовал ее лишь как способ заработать себе на жизнь, и она действовала с мастерством уличных зазывал, принося «театру» новых зрителей, чтобы обобрать их до нитки. Дес не признавался, сколько денег оставил там, это не тревожило его так сильно, как само разоблачение Габриэль, предавшей его доверие и память о Чармэйн. Случись этот разговор раньше, Дарт недоумевал бы, как можно попасться на крючок проходимцев. Однако визит к госпоже Лефевр доказал ему, что человек, ищущий утешение, готов уверовать во что угодно. В тот момент он становится пособником обманщиков: одновременно актером и зрителем, участником и устроителем.
Понимая, что оба попали в ловушку собственных иллюзий, Дарт отказался от суждений на сей счет. Друг был разочарован и подавлен, зато ему ничто не угрожало. «Полуночный театр» больше не принимал гостей, не дурманил разум и не затягивал на дно.
Дарт подозревал, что Деса беспокоило что‑то еще, и причина этому имела более глубокие корни, но этим друг делиться с ним не пожелал.
На исходе зимы Флори призналась, что хочет вернуться в Голодный дом. Они скучали друг по другу, и когда долгожданная встреча состоялась, безлюдь гудел и сотрясался, как паровоз. Дым вырывался из трубы со свистящим звуком, похожим на залпы, все пространство вокруг звенело и дребезжало, со стены у лестницы упала картина – стекло в раме чудом уцелело. Безлюдь поутих лишь после того, как Флори заглянула в хартрум: чтобы поздороваться и успокоить обещанием больше не исчезать. Тот не преминул пожаловаться на пыль, скопившуюся повсюду, промерзшие комнаты и забившийся дымоход. В прошлом, будучи лютеном, Дарт не допускал такого беспорядка, чем, видимо, избаловал своего безлюдя. Но сейчас их объединяла не служба, а схожее чувство: они оба радовались возвращению Флори и хранили в сердце надежду, что теперь все станет по-прежнему.
А для этого требовалось время.
Флори продолжала принимать снадобья и ванны с целебными смесями, что делала Бильяна, но уже не лежала в постели и не пряталась от света. Много времени она проводила в мастерской, хотя и не показывала свои рисунки. Дарт не настаивал, старался быть рядом, но не донимать ее навязчивой опекой. Он понимал, как ей важно побыть наедине с собой, в покое и окружении собственных мыслей. Это было частью исцеления, и он не хотел мешать.
