– Купаются в роскоши и тупы как пробки.
– Ты о домах или?..
– Справедливо для тех и других, – пробормотал Ларри.
Эта загадочная история получила развязку через пару дней, когда в контору пришло письмо на имя господина Холфильда. Он удивился, обнаружив, что отправителем значилась госпожа Окли. Фамилия показалась ему знакомой, а потом, взглянув на адрес, Дарт вспомнил о доме с ядовитыми обоями. Вскрывая конверт, он ожидал обнаружить предвестник нового скандала, а получил приглашение. Хозяйка устраивала «весенний ужин» – светский прием, приуроченный к началу теплого сезона, и хотела видеть среди гостей домографа, оказавшего неоценимый вклад в благополучие ее дома. Приглашение было написано высокопарным языком, подчеркивающим серьезность и элитарность самого мероприятия, от чего у Дарта свело зубы. В заключение госпожа Окли добавила, что в ее кругах все наслышаны о нем, как о специалисте, и будут рады познакомиться с представителем редкой профессии. С тем же успехом она могла позвать на праздник дрессированную зверушку, чтобы гостям было на чем зацепить свой любопытный взгляд. Дарт не собирался в этом участвовать.
Используя все красноречие писателя, он составил ответное письмо с вежливым отказом, но, прежде чем отправить, показал его Флори.
– Нельзя отказываться, – с ходу заявила она. – Тебя зовут на прием, где соберутся самые влиятельные люди города. Этим приглашением они протянули тебе руку дружбы. А ты будто отмахиваешься.
– Я буду там как зверек для развлечения публики.
– Так не веди себя, как дикарь. Не прячься, – сказала она, успокаивая его мягкой улыбкой. – Позволь миру говорить с тобой.
И он позволил, совершенно не представляя, что ему может рассказать сборище аристократов, богачей и важных господ. На прием он явился с твердой убежденностью, что этим положит конец странным заявкам, отвлекающим его от работы, и удовлетворит всеобщее любопытство. Однако хозяйка дома встретила его как давнего приятеля и первым делом сообщила, что выполнила все предписания, полученные после проверки.
– И, как видите, – торжественно сказала она, окинув взглядом гостиную, богато обставленную и украшенную пышными букетами, – дом Окли снова благоухает.
– Рад слышать, – сконфуженно ответил Дарт. Госпожа явно преувеличивала его вклад в судьбу фамильного особняка.
Помимо приглашенного домографа, которого все разглядывали, приветствовали и засыпали вопросами, гостей развлекали музыканты, певцы и танцовщицы. Когда началось представление, Дарт обрадовался, что всеобщее внимание перекинулось на артистов. В разгар действа к нему подошел седовласый сухопарый мужчина.
– Господин Холфильд, – обратился он и протянул руку. – Как непривычно снова обращаться так к кому‑то.
Растерявшись, Дарт промолчал и только кивнул. В голове сразу возникла дюжина вопросов, но пока он пытался подобрать наиболее уместный, господин продолжил:
– Я близко знал Холфильдов. Можно сказать, мы с Диггори были приятелями. – Он сделал паузу и осторожно спросил: – Вашим отцом, я полагаю?
Дарт кивнул, по-прежнему не в силах сказать ни слова.
– Признаться, когда я прочитал, что некий Холфильд назначен на должность домографа, то посчитал вас самозванцем. Видите ли, я, как горъюст, не верю в чудесные истории о внезапно найденных наследниках. Но сейчас вынужден констатировать, что был не прав. Вы очень похожи на своего отца.
– Благодарю за откровение, – едва смог выговорить Дарт. В горле пересохло.
– Не планируете восстанавливать семейное дело?
– Нет. Я сторонник идеи, чтобы каждый сам определял себе занятие по жизни, а не был заложником фамильных предприятий.
– Мудро, – сказал он. – Но если вам потребуется горъюст, буду рад предоставить свои услуги. «Неллер и сыновья».
Если бы Дарт умел краснеть от стыда, то непременно сделал это в минуту, когда осознал, что допустил слишком вольное высказывание в адрес тех, кто поддерживал семейное дело. Однако господин Неллер был воспитан куда лучше и даже не подал виду, что его задело сказанное. Сохраняя доброжелательный тон, они обменялись рукопожатиями и разошлись. А Дарт весь вечер думал о том коротком разговоре, взбаламутившим его душу. Стоило идти на прием хотя бы для того, чтобы встретить человека, связанного с Холфильдами.
Его захватил бесконечный поток мыслей, и, вернувшись в Голодный дом, Дарт поспешил к Флори, чтобы рассказать о том, как прошел прием и какие знакомства принес.
Она не спала. Сидела в постели и рисовала. Прежде чем Дарт успел разглядеть карандашный набросок, Флори захлопнула альбом и отложила его в сторону, на подушку, которую прежде занимал он. В этот миг он подумал, что хотел быть этим альбом: лежать у нее на коленях, чувствовать прикосновение ее руки, быть рядом с ней в постели, а не по другую сторону, стоящим в изножье и отгороженным деревянными балясинами, точно забором.
Ее голос вытолкнул его из глубины мыслей.
– Как все прошло? – спросила она, садясь поудобнее, чтобы занять положение внимательного слушателя.
Дарт пожал плечами, внезапно растеряв все слова. Он вдруг понял, что минувший вечер померк перед этим моментом наедине с Флори.
Он рассказал ей обо всем, пока снимал парадный костюм. Убрал пиджак в шкаф, сложив галстук и запонки в карман. Затем сбросил с плеч ремни подтяжек, расстегнул пуговицы на рубашке и замолчал, довершив свой лаконичный рассказ о приеме. Флори в ответ не обмолвилась ни словом. Решив, что она уснула, Дарт подошел к ней. В комнате горела лампа, освещая лицо, задумчивое и прекрасное. Она не спала, а просто размышляла над тем, что услышала.
Он нашел в себе смелость присесть на край постели и сказать:
– Мне бы хотелось, чтобы ты была там со мной. Уверяю, ты бы затмила всех.
– Да брось, – она смущенно подтянула одеяло, будто прячась за ним. – Мне было спокойнее здесь, чем там, среди людей.
Дарт нахмурился.
– Тебя что‑то тревожит?
– Мое тело, – тихо ответила она, опустив ресницы. – Я как будто поржавела.
– Просто твои веснушки теперь везде. Я люблю их. Ты ведь знаешь?
Она кивнула, а Дарт невольно вспомнил, как часто разглядывал их, будто пересчитывая, и осыпал мелкими поцелуями. А сейчас все ее тело было покрыто отметками для его губ.
– Мне кажется, я вначале влюбился в твои веснушки.
– Ох, не говори так, прошу.
– Да почему?
– Мне они не нравятся. С детства мечтала их свести.
– Но это же красиво.
– Мама говорила, что веснушки появляются, если много плакать.
– Поэтому они тебе не нравятся?
– Нет. Просто… – Она не смогла объяснить и бессильно пожала плечами. – Дай мне время привыкнуть.
– А разве я не делаю этого? – спросил он обиженно и внезапно почувствовал, будто его прогоняют. Он поколебался мгновение и все‑таки спросил: – Можно мне… остаться?
– Это и твоя спальня.
– Действительно. Я и забыл.
– За это время многое изменилось… Я изменилась.
– Ты по-прежнему прекрасна. А я по-прежнему люблю тебя. И нет ничего, что заставило меня хотя бы на миг усомниться в этом.
Она подняла на него глаза. В полумраке они казались совсем темными.
– Тогда прикоснись ко мне, – прошептала она, и Дарт осторожно дотронулся до ее щеки. – Нет, не так. Прикоснись ко мне, как раньше.
Флори взяла его руку и направила, чтобы у него не осталось сомнений, о чем она просит. Он почувствовал изгибы ее тела, проступающие сквозь ткань ночной рубашки. Тонкий, почти невесомый кусок материи сейчас казался непреодолимой преградой.
Сжав его пальцы в своих, она потянула завязку на груди и, плавным движением выскользнув из рубашки, отбросила ее на край кровати. В приглушенном свете лампы ее тело казалось хрупким, сотканным из сгустившегося, как мед, воздуха.
Флори больше не пряталась. Ее открытый, беззащитный взгляд был направлен на него, будто она пыталась прочесть его мысли. Но даже если бы ей удалось, она бы не нашла там ничего, кроме любви и желания.
