– Спасибо, только это ночная рубашка, – пробормотала она, одергивая длинные рукава с оборками.
– Ты что, еще не готова? – ахнула Бильяна. Не успела Флори ответить, что как раз ищет помощницу, которая поможет ей совладать с платьем, как неугомонный Дес снова вступил:
– Уверен, Дарт возьмет Флори в жены, даже если она выйдет, завернутая в простыню.
– Ох, Десми, где ты был со своими идеями раньше, – захохотала она.
И пока они предавались праздным разговорам, Бильяна, не теряя времени, подхватила стопку столовых салфеток и скрылась.
– Волнуешься? – спросил он уже без напускного веселья.
Флори пожала плечами:
– Немного.
– Скажу по секрету, – заговорщицким шепотом произнес Дес, – Дарт уже весь извелся. Боится, что ты передумаешь. Так что, если встретишь в коридорах ходячую тревогу, – это твой будущий супруг, поздравляю.
Флори не засмеялась, но лишь потому, что ее внимание привлек вид его неприкрытых запястий. Вместо платков, прячущих последствия несчастного случая на отцовской лесопилке, Дес надел литые браслеты, словно заключил шрамы в золотое обрамление, как поступали с картинами, чтобы придать им завершенный вид и подчеркнуть детали.
Она хотела подбодрить его и отметить удачный выбор, но в этот миг в кухню ворвалась Фран. Дес тут же помрачнел, а Флори стала свидетельницей немой сцены: как оба замерли, с вызовом глядя друг на друга. Что‑то произошло между ними, хотя и раньше они не сказать что ладили. Они ни разу не пересекались с тех пор, как вернулись в Пьер-э-Металь, но сейчас их встреча была неизбежна. Оба оказались не готовы к ней, как непримиримые враги, которых силой усадили за стол переговоров. Их молчание было похоже на затишье перед грозой. Воздух едва ли не искрился от напряжения.
Дес воинственно сложил руки на груди, будто занял оборону и ждал нападения. Не сводя с него глаз, Фран дрогнувшим голосом произнесла:
– Рада видеть тебя трезвым и здоровым.
– Что касается первого – это ненадолго, – отшутился он.
– А где твои платки?
– Не ношу их с тех пор, как протрезвел и выздоровел.
– О, похвально, – сказала Фран, и щеки ее вспыхнули, выделив бледный след от клейма.
Дес ничего не ответил, скорчив удивленную гримасу: одна бровь вверх, другая вниз. Казалось, добрые слова Фран поразили его, но это был не предел ее любезности:
– Мне как раз нужна пара крепких рук, чтобы поставить лестницу и украсить дом.
– Подозреваю, что велик риск свалиться с верхотуры, поэтому ты выбрала, кого не жалко, – хмыкнул он, а потом расплылся в улыбке. – Но я готов рискнуть…
И они выскользнули из кухни, позабыв о существовании Флори. Вероятно, белое одеяние сделало ее невидимой на фоне стены, или же эти двое были так увлечены друг другом, что не замечали ничего вокруг. Впрочем, ей не пришлось долго грустить в одиночестве. На кухню заглянула Илайн, присланная Бильяной. Обе переживали, что невеста до сих пор не собрана и блуждает по дому в ночной рубашке. И пора было исправить это упущение.
Дом захватила предпраздничная суета: люди то появлялись, то исчезали в коридорах, каждый занятый своим делом. У лестницы мелькнула Офелия с коробкой кружевных лент и гирлянд и тут же скрылась. Осталось только эхо ее торопливых шагов, да и оно вскоре затихло.
Илайн выглядела очаровательно в своем бирюзовом платье, оттенявшем ее загорелую кожу и скрывавшем фигуру так, что, не зная о ее положении, можно было и дальше оставаться в неведении. Казалось, она и сама не замечала этого: двигалась все так же бойко, с деловитостью и грацией кошки.
Взлетев по лестнице, они вернулись в комнату для сборов. Илайн, больше не в силах сдерживать любопытство, распахнула дверцы шкафа, чтобы взглянуть на платье. Восхищенно присвистнула и пришла в еще больший восторг, когда узнала, что цветочный узор, украшавший корсет, Флори вышила сама. Мало что могло так поразить ее, но здесь Илайн дала волю эмоциям.
– Я до последнего не знала, надену ли его, – призналась Флори, нырнув в платье. – Думала, нужны длинные рукава, чтобы спрятать эти уродливые пятна.
Она придирчиво оглядела свои руки, покрытые «ржавчиной». Снадобья и целебные ванны сделали их бледнее, но пока не вернули коже прежний вид.
– Это вовсе не уродство, а доказательство того, какой сильной тебе пришлось быть, – решительно заявила Илайн, обняв ее за плечи. – И запомни: на слабых остаются раны, на сильных – шрамы.
А после она с прежней непосредственностью взялась упаковывать Флори в платье: застегнула тканевые пуговки от шеи до лопаток, помогла затянуть корсет.
– Святые жабры, – выдохнула Илайн, – сколько препятствий для Дарта. Он состарится, пока все это расстегнет.
– Ничего, справится.
– Могла бы ему подыграть. Это и в твоих интересах, вообще‑то.
Они засмеялись. Такими их и застала Офелия, заглянувшая, чтобы сообщить: все уже собрались в саду и ждут начала.
– Мы скоро, – ответила Илайн, – осталось пару деталей.
Офелия рассыпалась в комплиментах, хотя и сама была само очарование. По традиции Лима она вплела цветы в свои длинные косы. Обычно так делали и невесты, но Флори выбрала свитую из золотых нитей и бусин сетку, которой украшали прическу местные девушки. И пока Офелия колдовала над прической сестры, Илайн прошествовала к окну, чтобы проверить обстановку в саду.
– Святые жабры, – пробормотала она. – Там Риз что‑то увлеченно рассказывает Дарту. Зуб даю, они обсуждают безлюдей. Все понятно по их лицам. – Илайн вздохнула и, подбоченившись, сказала: – Жду, когда ты выйдешь, и все потеряют дар речи.
– Оставьте голос Дарту, чтобы он ответил «согласен», – хихикнула Офелия.
– Он может просто кивнуть, – прагматично заметила Флори.
Они продолжили шутить и смеяться, избавляясь от нервного напряжения, что сопровождало их со вчерашнего дня. И когда в зеркале отразилась незнакомка в нежно-зеленом платье, настал трогательный момент: смех затих, уступив место трепетному молчанию. Прежде чем отпустить ее к алтарю, Илайн приколола к ее платью цветок, использовав маленькую золотую булавку.
– Слышала, такая традиция есть в Лиме.
Флори кивнула и сглотнула ком в горле, не в силах сказать, что так матери благословляли своих дочерей. Конечно, им обеим было известно это, но Илайн, не желая доводить невесту до слез, нашла для нее другие слова:
– Где бы мы ни были и что бы ни случилось, мы навсегда останемся собой: девочками из Лима и с острова Ислу.
Вместе они спустились к дверям, ведущим в сад. Илайн ускользнула первой, чтобы занять место, а следом убежала Офелия, чтобы завершить последние приготовления.
Флори осталась одна: перед закрытыми створками, которые вскоре должны были распахнуться. От волнения у нее кружилась голова, и все казалось сном. Она не помнила, что ей говорила Бильяна, когда принесла букет из белоснежных пионов, выращенных в оранжерее, и куда исчезла после.
Она очнулась, когда безлюдь распахнул свои двери, открывая вид на тропу, выложенную камнем и усыпанную белыми лепестками, точно снежными хлопьями. Кто‑то позаботился о ней и указал путь к алтарю, чтобы она, взволнованная, ненароком не заблудилась. Это развеселило ее и придало уверенности. Из прохладной тени дома Флори шагнула в благоухающий сад, залитый золотистым вечерним светом, и почувствовала, что все взгляды прикованы к ней. Ей почудилось, что под тонким кружевом, скрывавшим ее плечи, заныла кожа, но спустя мгновение зуд превратился в мурашки.
Тон ее платья повторял оттенок гортензий, на фоне которых стоял Дарт. Вместо душного пиджака на нем был жилет – почти такой же, как на праздновании Ярмарки, когда они танцевали у пруда и загадывали желание карпам. Тогда она не решилась признаться Дарту, что загадала его поцелуй, а теперь, сотни поцелуев спустя, это уже не казалось откровением.
Он встретил ее у алтаря и подал руку, чтобы больше не отпускать.
Церемонию начал горъюст – тот самый господин Неллер, назвавшийся другом Холфильдов. Кем бы ни был этот представительный, статный человек в летах, Флори его не слушала. Все ее внимание было приковано к Дарту. Они разговаривали без слов: взглядами, прикосновениями, едва заметным движением губ, беззвучно проговаривая слова, обращенные друг другу.
