Вскоре, когда Рин смирился со своим положением отщепенца, его благодетели дали возможность проявиться. К нему обратился Дарт, радевший о судьбе приюта, что переживал одну из самых мрачных вех в своей истории. Скромная просьба о «небольшой услуге» подтолкнула Рина к действиям более решительным и масштабным, чем от него ожидались. После того как он своими глазами видел сирот, проданных удильщикам; после того, как узнал о судьбе марбровских лютин, среди которых было немало воспитанниц приюта, он не мог оставаться в стороне и откупиться от своей совести деньгами.
Так он пришел к мысли, что должен поступить иначе, и оказался на приеме у градоначальника. С Квиттом Шелмотом они были знакомы по службе и могли позволить доверительный, прямолинейный разговор. Понимая, что одними пожертвованиями приюту не помочь, Рин предложил изменить все – от провалившегося фундамента до прогнившей верхушки, решавшей судьбу сирот. У него на примете было подходящее здание, опустевшее после наводнения, и навыки управленца – единственное, в чем он еще не утратил уверенности.
Спустя несколько недель переговоров Квитт Шелмот добился того, чтобы бывшая школа Хоттона перешла в собственность города, а некий меценат, сохранивший анонимность, внес свою долю капитала.
Некоторое время Рин вел дела Хоттона, поэтому знал о накопившихся проблемах учебного заведения. В Пьер-э-Метале не обретало столько богачей, чтобы за их счет кормить огромного зверя. И постепенно грандиозная идея, уходящая в прошлое, стала увядать. Школа приносила все больше убытков и содержалась, скорее, как памятник предкам.
В детстве Рина пугала сказка про непутевого наследника, загубившего прекрасный сад, что оставил ему отец. Хоттон, очевидно, рос на других сказках, и в конце концов освободился от груза, тяготившего его долгие годы. И там, где прежде стояла школа для богачей, постепенно вырастал приют для тех, кого судьба лишила семьи и крова.
При поддержке градоначальника дело продвигалось довольно быстро. Рин надеялся, что к началу холодного сезона приют откроет свои двери для подопечных.
Уже к концу весны помещения очистили от сгнившей мебели, плесени и мусора. Избавляясь от ненужного хлама, рабочие добрались до галереи с портретами почетных учеников Хоттона. Рин распорядился снять холсты, не зная, что делать с коллекцией юных аристократов, запечатленных в картинах. Зато он точно знал, как поступит с одной из них.
– Это нужно запаковать и отправить в Калиф на имя господина Хоттона.
На несколько секунд рабочий залюбовался портретом девушки, а затем уточнил:
– А куда девать вторую? Разве это не парные картины?
– Нет, – отрезал Рин. – С другой делайте, что хотите.
– Но здесь, кажется, вы… – подметил рабочий.
Рин сцепил руки за спиной и уставился на портрет двацатилетнего себя. Раньше он был горд, что его запечатлели для галереи Хоттона, а теперь, спустя годы, признавал свое наивное заблуждение.
– В самом деле? – хмыкнул он. – А мне кажется, здесь совсем другой человек.
– И правда! – поддакнул рабочий, не желая спорить, и поспешил за стремянкой.
Портреты исчезли со стен, оставив после себя прямоугольные следы, похожие на замурованные окна. Вскоре под слоем штукатурки скрылись и они.
Шло время, и жизнь то притворялась тихой гаванью, то выплескивала на берег столько событий, что Рин не успевал удивляться новостям.
В конце весны Дарт и Флори обручились, и этот вечер принес душевное спокойствие и неожиданные открытия, вызвавшие у него смутную радость, смешанную с беспокойством и неловкостью. Случайность, что завела Рина в глубь сада, заставила его увидеть целующуюся парочку, сбежавшую подальше от толпы. Узнав вначале Деса, а затем Фран, соединив их двоих, он решил, что помутился рассудком, а когда понял, что глаза и разум его не подводят, поспешно удалился.
Это было не его дело, и все же он задумался о том, что видел тогда: очередное мимолетное увлечение Деса или нечто более серьезное и долговечное.
Спустя несколько дней на праздновании ярмарки они появились вместе, уже не прячась и обмениваясь такими взглядами, что все собравшиеся за столом «Паршивой овцы» чувствовали себя лишними. Рин осознавал свою ответственность за Фран, считая ее если не сестрой, то младшей родственницей, чья судьба ему небезразлична. Поэтому он не мог оставаться в стороне, наблюдая, как она, простая и настоящая, точно полевая ромашка, попадает в руки к тому, кто привык носить сорванные цветы в нагрудном кармане своих безвкусных жилетов.
Когда Фран отвлеклась на разговор, Рин подсел к Десу и красноречиво предупредил:
– Обидишь ее – я тебе морду набью.
– Если я обижу ее, ты найдешь меня уже трупом, дорогуша, – парировал тот и подмигнул. У Деса был только один ответ, словно все в мире существовало, чтобы стать поводом для его шуток.
Тем не менее этот случай отвадил Рина от проявления непрошеной заботы. Теперь он молча наблюдал, как стремительно меняется жизнь, уже ничему не удивляясь и не препятствуя. Его будто подхватило течение горной реки. Иногда он успевал зацепиться за камень или корягу, чтобы бросить взгляд на берег, а потом бурные воды тянули его дальше.
Все вокруг жили, влюблялись, создавали семьи, а он был полон вины перед каждой, кого целовал. Отослав портрет Рэйлин, он корил себя, что, пытаясь уязвить Хоттона, своей выходкой мог обидеть и ее. Переживал о судьбе Ройи, хотя Дес убеждал его, что она в безопасности и не найти места для беглянки лучше, чем Охо. И не было ни дня, чтобы он не возвращался мыслями к Марте, которую оставил. Это снедало его, и однажды он понял, что должен написать ей: о том, что ее помощь оказалась ненапрасной и дела постепенно налаживаются; что сам он осел в Пьер-э-Метале и чувствует себя заключенным; что здесь, на его удачу, не подают заливной пирог из сардин и, к несчастью, нет таких красивых закатов, как в Делмаре.
Рин не ждал, что она ответит, но спустя неделю в почтовом ящике появился синий конверт. Свое письмо Марта начала со слов: «Ну и долго же вы собирались с мыслями, господин Эверрайн!» В одной этой фразе было заключено все: ее порывистый характер, ее нетерпение и ожидание, едва не ставшее разочарованием. Она отвечала, что рада добрым новостям и разделяет его чувство заключения, только в его распоряжении был целый город, а у нее – поместье Олберик. Чтобы не заканчивать письмо на грустной ноте, она рассказала, что брат после долгого отсутствия приезжал на выходные, и они устроили пикник на берегу.
Все на этом листке несло на себе отпечаток Марты. Ее запах, ее мысли и образ. Письмо было начертано изящным убористым почерком и напитано ароматом ее духов. Позже она призналась, что намеренно держала бумагу в ящике своего дамского столика.
Сам того не замечая, Рин стал измерять время от одного синего конверта до другого. Раз в неделю он получал от нее послание и садился писать ответ сразу после прочтения. Писал то, что думал, без черновиков и заготовленных фраз. Рассказывал о том, что случилось за минувшую неделю, и далеких событиях из детства; о том, что делает сейчас и планирует на будущее. И она отвечала, всегда находя слова, которые откликались в его сердце.
Однажды вместе с долгожданным письмом от Марты в почтовый ящик попал строгий конверт, не суливший ничего хорошего. Сладкая и горькая пилюля. Он начал с горькой – гневного, полного оскорблений и проклятий послания от господина Хоттона; тот не обрадовался возвращению портрета его дочери и принял это за личное оскорбление. Рин отправил посылку от своего имени, чем раскрыл личность мецената, взявшего под управление бывшую школу. И за это его наградили званиями лжеца, проходимца, лицемера и труса. Это был отчаянный и бессильный крик ярости, который, однако, быстро забылся, заглушенный нежным шепотом, исходящим от страниц, исписанных рукой Марты.
Между ними будто протянулись незримые нити. С каждым новым ответом их письма становились длиннее, смелее и откровеннее. Она многое поведала о себе: такие вещи, которые, по ее признанию, не доверяла никому. И он отвечал ей с той же искренностью.
