В одном из них Рин поделился переживаниями, что обстоятельства держат его в городе и не позволяют приехать в Делмар, но Марта относилась к этому с пониманием и терпением, отвечая, что все складывается, как должно. Лэрд еще вспоминал его недобрым словом и выходил из себя всякий раз, когда слышал о нем. Чтобы отец не узнал о переписке, Марте пришлось подружиться с Хендри. Мажордом по-прежнему нес верную службу своей госпоже и докладывал ей обо всем, что происходило в доме, однако сама Олберик хранила молчание, выступая на их стороне, одухотворенная той притворной историей знакомства, что теперь они проживали по-настоящему.
Благодаря длинным письмам Марты он мог ее глазами наблюдать закаты над Делмаром и то, как меняется море с наступлением лета. Он живо представлял эти картины, вспоминая годы, проведенные в строительной академии. Однажды он упомянул об этом и вдохновил Марту поделиться своим рассказом про учебу в академии искусств. Отец хотел вылепить из нее утонченное, полное музыкальной гармонии и художественного изящества создание, которое само могло бы сойти за прекрасную картину в галерее. О том, насколько чаяния отца воплотились в жизнь, она судить не бралась, но отмечала, что любила музицировать и терпеть не могла уроки рисования, поскольку тишина вгоняла ее в тоску. В ответном письме Рин признался, что его приобщение к искусству проходило с точностью да наоборот: он ненавидел уроки музыки и находил умиротворение, когда бродил по картинной галерее, наслаждаясь гулким эхом шагов.
Рин понял, как бездарно истратил время, проведенное в доме Олберик. Когда Марта была рядом, он даже не пытался узнать ее и не задумывался, как много общего у них. Они понимали друг друга и имели схожие взгляды на жизнь, чтобы вести беседы без споров, но открывая новые грани вещей. Их детство проходило по одним лекалам – с той лишь разницей, что Рин родился аристократом, а Марта полжизни провела в грезах своих отца и матери. Ее растили, как подобает: с гувернантками и наставницами, рассуждая, что даже если Лэрдам по судьбе не выпадет счастливый жребий, то манеры, воспитание и образование Марты позволят ей удачно выйти замуж. Их отцы были ревнителями аристократизма, истинного и ложного, воспитывали детей в строгости и порядке, прививая чувство долга перед семьей. И обоим это принесло разочарование.
Письма стали его сокровищем. Рин хранил их в ящике стола и часто перечитывал, возвращаясь в прошлое и наблюдая, как меняется голос Марты: от робких рассказов о природе до пылких посланий, после которых он был на грани того, чтобы нарушить все запреты и сорваться к ней.
В разгар лета он сообщил о своем намерении приехать в Делмар, и она откликнулась признанием, что ждет встречи. Но когда этот момент наконец настал, Рин растерялся, внезапно осознав, что быть откровенным в письмах намного легче.
Марта встретила его на пирсе, в сгустившихся сумерках. Она была еще прекраснее, чем он запомнил ее тогда, уезжая. Ее длинные волосы темными волнами ниспадали на одно плечо, открывая взгляду изгиб точеной нежной шеи, обвитой бархатной тесьмой.
– Вот ты и здесь, – сказала она, а потом взяла его за руку и, не обронив больше ни слова, повела за собой.
Перед ними тянулась извилистая тропа, уводящая к саду и дому, однако Марта свернула в сторону. Ее босые ступни вязли в прибрежном песке, но упрямо шагали все дальше и дальше.
– Куда мы идем? – не выдержал Рин.
– Ш-ш-ш, – так Марта приказала ему молчать, а затем шепотом добавила: – Не забывай, что ты прибыл сюда тайно.
В следующий раз он решился заговорить, только когда убедился, что они направляются к лодочному сараю.
– Ты уверена, что это хорошая идея?
– Я не хочу отдавать свои воспоминания дому Олберик. Ни за что! – Ее голос зазвенел, словно сигнальный колокольчик.
Она нырнула за дверь и следом втянула Рина. Их окружила темнота, тяжелая и бездонная, как морская глубина.
Ощупью отыскав спички, Марта запалила фитиль лампы, и тогда Рин смог оглядеться.
Многое изменилось с тех пор, как он был здесь. Пыльное, захламленное пространство исчезло. Теперь это напоминало уютный дом отшельника, выбравшего жизнь вдали от мирской суеты. Секрет преображения заключался в уборке и магической силе тканей, прячущих под собой все неприглядные поверхности. Даже перевернутая лодка в углу стала похожа на софу, и ее выдавали только лежащие рядом весла.
Рину казалось, будто они тайком проникли в заброшенный особняк, где мебель покрыта холщовыми чехлами от пыли.
– Тут стало… уютнее, – заключил он.
– Я велела навести порядок. Чтобы здесь можно было спрятаться от солнца. От любопытных глаз. От целого мира.
– Место для размышлений.
– И писем, – добавила она с каким‑то особым трепетом. – Все письма, что ты получал от меня, написаны здесь. Но есть одно, которое я так и не решилась отправить.
– И что в нем было?
– Сам узнай, – бросила она с коварной улыбкой на губах. – Оно спрятано вон там.
Марта указала на стену за его спиной. Меж сколоченных досок белел уголок, торчавший, как платок из нагрудного кармана пиджака. Лодочный сарай никогда не был так торжественен и наряден. Потянув за край, Рин достал свернутый лист. Бумага, разбухшая от влаги и шершавая от соли, зашуршала под его пальцами.
– Читай! – поторопила Марта, подвесив лампу за крюк на потолке. – Только вслух.
И он повиновался, поскольку и сам был охвачен нетерпением.
– Сегодня мне приснился сон. Такой реалистичный и яркий, что я, очнувшись в постели, недоумевала, как здесь оказалась. Было раннее утро, и я ускользнула из дома – туда, где видела себя до пробуждения.
Я пришла на берег, в свое убежище – одинокое и пустое. И тогда убедилась, что все было не по-настоящему. Я пишу тебе, хотя знаю, что никогда не решусь отправить это и уж тем более – рассказать. А раз так, лучше отдать чувства бумаге и постараться освободиться от навязчивых мыслей.
Во сне мы были вместе. Не знаю, что привело нас сюда, в лодочный сарай. Так бывает во сне: когда, отбросив условности, можешь перемещаться в любое место и делать то, чего в тайне желаешь. Я помню, что чувствовала, и видела нас со стороны, словно одновременно была Мартой и темнотой, что окружала нас. На мне было голубое платье с летящими рукавами, и когда я выскользнула из него, оно напомнило вспорхнувшую бабочку.
Рин прервался, заметив движение на полу, и медленно осознал, что видит упавшее к босым ногам платье, – то самое, что описывала Марта.
– Мне продолжать? – хрипло спросил он, не поднимая взгляда.
– О да. Ты еще не дошел до главного.
Он вернулся к чтению, но теперь каждое произнесенное слово давалось ему тяжелее предыдущего.
– Нагая, я отступила подальше, позволяя тебе любоваться мной, и села на край перевернутой лодки.
На этот раз ему даже не пришлось поднимать взгляд, чтобы проследить ее движение. Он знал, что Марта сделала то, о чем писала.
– Ты посмотрел на меня долгим взглядом, от которого в моем животе затянулись сотни маленьких узелков. А потом, когда ты оказался рядом, когда начал целовать и ласкать меня, каждый из них стал похож на фитиль, готовый вспыхнуть от поднесенной к нему спички…
Он оторвался от письма и поднял взгляд на Марту, сидящую напротив. Тени почти скрывали ее наготу, но не могли скрыть мягкие изгибы тела.
За пару шагов Рин преодолел разделявшее их расстояние и опустился перед ней на колени. Склонив голову, она посмотрела ему в глаза и с притворной обидой спросила:
– Почему ты не дочитал?
– Потому что это больше не сон, Марта. Все по-настоящему.
Глава 34
Дом, забытый морем
Илайн
Стройка развернулась у подножия утеса. Вокруг стучали молотки, и эхо разносилось над горами, создавая иллюзию, будто по ту сторону каменной гряды лежит город-близнец.
Укрывшись в тени, Илайн следила за процессом со стороны, не вмешиваясь, и держалась подальше от безлюдя, как и обещала Ризу. Все ее участие свелось к рецептам пары микстур, которые приготовила Флори. К химикатам Илайн тоже обещала не притрагиваться. От всех запретов, с которыми ей пришлось смириться, она чувствовала себя бесполезной, и ей стоило немалых усилий убедить себя, что того требовали обстоятельства. Весьма серьезные и уже заметные обстоятельства.
