Звездная Кровь. Изгой XI (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович

Я не стал стоять столбом и пялиться как идиот, на живописную картинку трофеев. Я сразу шагнул к куче, взял один из деревянных ярлыков, жёстко растёр пальцами налипшую сажу и дорожную грязь, прочёл выжженную метку полка, а затем медленно перевёл взгляд на груды корма, на дорогую сбрую и, наконец, на связанного мужика у стены. Картина вырисовывалась кристально ясной и оттого пугающей до тошноты. Ами не просто «устроила шум в тылу» ради отвлечения внимания. Она уже сейчас методично, с садистской точностью резала логистическую опору этой осады по самому живому. Не символически для острастки, а сугубо практически.

Подошёл Локи, который всё-таки не усидел в столовой, и, низко склонившись над трофейными мешками, за несколько секунд стал ещё суше и острее лицом.

— Очень хорошо, — проговорил он скрипучим голосом, оценивая масштаб урона. — Очень, очень хорошо. Это не какая-то случайная, отбившаяся повозка. Это вырванный кусок их ритма. Если они начали терять вот такие узловые звенья, то у них неизбежно сдвинется весь график подвоза к понтонным переправам.

Он медленно выпрямился и перевёл свой холодный взгляд на меня.

— И именно поэтому они очень скоро полезут на нас куда злее, чем раньше.

— Да, я знаю… — глухо ответил я.

Дана, вышедшая во двор следом за нами, ничего не спрашивая, уверенно присела на корточки возле связанного возчика. Она смотрела на него не как профессиональный палач и уж тем более не как добрая сострадательная госпожа, а как прагматичный следователь, которому нужно за пару минут понять, что именно за человеческий материал притащили к её дому вместе с мешками зерна.

— Этот откуда взялся? — спросила она, даже не оборачиваясь к нам.

— С того же самого обоза сняли, — охотно пояснил Чор. — Наша колючая степнячка велела доставить его в целости и сохранности. Сказала, чтобы вы тут в тылу не заскучали без свежей фактуры для допроса.

Возчик затравленно поднял на меня глаза. В его взгляде уже не осталось ни гордости, ни злости, ни упрямства — ничего из того арсенала, который помогает людям держаться. Там была лишь тупая, запоздалая и мучительная попытка сообразить, в чьи именно безжалостные руки он угодил. Я молча постоял над ним пару долгих секунд, после чего отвернулся. Сейчас меня совершенно не интересовала его жалкая судьба. Скорее нужно было погрузиться в глобальный стратегический узор, который всё отчётливее и страшнее проступал из разрозненных, жалящих ударов Ами.

Я прошёл к самому краю мощёного двора, туда, откуда открывался панорамный вид на кусок свинцового канала и дальше, над черепичными крышами — на серое, низкое небо, нависшее над противоположным берегом. Там, за дальними жилыми кварталами и изломанной линией нашей крепостной стены, уже тяжело висели в воздухе несколько жирных, маслянистых столбов чёрного дыма, и ни один из них не был похож на безобидный кухонный очаг. Где-то там полыхали другие тыловые склады, и разъярённые патрули уже прочёсывали местность в поисках пропавших обозов, которые Ами, как учили нас в Легионе, встретит засадой и расколошматит наголову. Где-то там умные люди, хладнокровно управлявшие всей этой гигантской Ордой, прямо сейчас или немного погодя начинут понимать, что их комфортная, математически просчитанная война вдруг перестала быть удобной и безопасной.

И именно от этого осознания мне стало совсем не легче. Скорее наоборот.

Я слишком хорошо, на собственной шкуре знал, как именно работает умный и мотивированный враг. Когда такому врагу начинают рвать жизненно важные жилы снабжения, он не впадает в красивую театральную растерянность и не разражается паникой. Он начинает дьявольски спешить и пытается любой ценой успеть продавить и сломать то, что изначально собирался ломать долго, аккуратно и без лишних потерь — и сделать это прямо сейчас, пока боль в тылах ещё не переросла в настоящий, парализующий армию голод, и пока логистические цепи окончательно не пошли фатальными трещинами.

Я стоял неподвижно, кожей чувствуя, как пробирающий до костей утренний ветер тянет с канала сыростью, рассыпанным кормом и едким горелым деревом. И с той ледяной, хирургической ясностью, которая всегда выжигает любой страх, я понимал, что Ами делает всё абсолютно правильно. Я сам, лично, поставил ей именно такую задачу. И теперь за эту самую безупречную правильность исполнения нам очень скоро, возможно уже сегодня, предъявят кровавый счёт. И предъявят его не в далёком тылу, а здесь, прямо под нашими стенами.

Следующий штурм городских стен долго ждать не придётся и будет он злее и жёстче чем предыдущие.

Я ушёл со двора почти сразу, как только понял главное — Ами начала делать именно то, для чего я её сюда и пригласил. Её степняки не просто шалили во вражеском тылу, они не жгли обозы из присущей её народу степной лихости, и уж точно её целью не был сбор живописной кучи вражеского барахла мне на память — она начала методично прерывать каналы снабжения ургской орды с холодным расчётом и со вкусом опытного офицера аркадонского Легиона. Но я слишком хорошо знал, чем умный враг обычно отвечает на подобную хирургию. Это не было ни паникой, ни истерикой, в чём я мог быть совершенно уверен, и мне оставалось только догадываться, насколько туго придётся самой Ами, когда на том берегу наконец сообразят, кто именно перекрыл им подвоз продовольствия и боеприпасов.

Погружённый в эти мысли, поднимался на северо-восточный участок стены, по которому с самого утра уже несколько раз прицельно отработала вражеская батарея, и если бы меня спросили, зачем я туда направился, ответ был бы очень прост: меня привело туда чувство опасности, подкреплённое твёрдой уверенностью, что ответ ургов не заставит себя ждать и что на этом участке произойдёт что-то, требующее моего присутствия. Я шёл быстро, но на бег не переходил, хотя тело после короткого рваного сна, ночной бренди-терапии и утреннего военного совета за завтраком успело отойти от усталости. Всего-то и требовалось, что немного расслабиться, отпустить проблемы и выспаться. Вместо этого я снова лез туда, где с большой вероятностью мог оказаться под завалом.

Ещё на подходе к стене я почувствовал, что здесь всё идёт совершенно иначе, чем вчера, — не лучше и не хуже, просто иначе. В обычной фронтовой рутине люди всегда немного суетятся, ругаются, таскают ящики, походя пинают нерасторопных подчинённых, машинально пригибаются при дальних разрывах и тут же возвращаются к своему делу, потому что осада, при всей её мерзости, тоже умеет приедаться и становиться обыденностью, но здесь приедаться было нечему не в том смысле, что всё закончилось, а скорее из-за изменившейся ситуации. Напряжение на участке стены будто затянули на один оборот туже, чем вчера, и люди смотрели не друг на друга, а исключительно наружу и вниз, словно именно оттуда, из пустоты, должна была прийти главная угроза. Один молодой гвардеец, которого я раньше частенько видел болтливым и даже шумным, сейчас уже в третий раз без всякой видимой надобности дёргал ремень своего шлема, словно именно в этой туго затянутой кожаной полоске и крылась вся текущая военная угроза, и такие мелочи я обычно отмечал лишь краем глаза, но сейчас они сами лезли в глаза, как мелкие, но острые осколки.

Стоило мне выйти на парапет, как в тот же миг над стеной с тяжёлым нарастающим воем пронеслось нечто крупное, следующий удар запомнился только тем, как стена отозвалась под подошвами моих сапог — это был не глухой общий толчок, к которому тело уже успело привыкнуть за последние дни, а сотрясение, ушедшее вверх по ногам, в колени, в бёдра и в корни зубов, заставив челюсти непроизвольно сжаться. С кромки впереди опять сыпанула белёсая каменная пыль, причём ровно с того же самого места, где она сыпалась и прежде, и я остановился потому, что дальше делать вид, будто это обычный беспокоящий обстрел, стало бы откровенным идиотизмом.

Я дошёл до опасного участка, опустился на одно колено и приложил ладонь к кладке, чувствуя, как камень под пальцами холоден, шершав и влажен от утренней сырости. Через несколько ударов сердца он снова вздрогнул, и эта дрожь прошла по нему знакомой, упрямо повторяющейся дорожкой, которая говорила о том, что удар пришёлся в одно и то же место, где в швах кладки уже наметилась расползавшаяся трещина. Я медленно выдохнул, вытер каменную пыль с ладони о штанину и только тогда поднял голову, потому что сидеть на готовой рухнуть стене было занятием не самым умным.