– Расскажите, – попросил Дарт, склонившись над столом.
И Луиза поведала историю о Холфильдах, какими она их видела.
– Они приехали сюда вдвоем – брат с сестрой. Заняли комнаты наверху. Жили какое‑то время, а потом подхватили островную лихорадку: вначале сестра, а за ней и брат. Я добросовестно заботилась о них: приводила к ним врачевателя, покупала лекарства, носила им еду и оставляла на лестнице. В один из дней тарелки никто не забрал: ни утром, ни вечером… И когда мы поднялись к ним, оба были уже мертвы.
Дарт знал, что не найдет их живыми, и открывшаяся правда не ранила его. Это было похоже, скорее, на больной зуб, ноющий, если его тронуть.
Никто больше не обмолвился ни словом. Флори была рядом, и он чувствовал тепло ее ладони на своей руке.
– Мне некуда вас отвести. Могил нет. Умерших от островной лихорадки сжигали, чтобы болезнь не распространялась. – Луиза замолкла и потупилась. – Но памяти могилы не нужны. Я все равно буду помнить об этом, испытывая одновременно благодарность и стыд. – Она сделала паузу, собираясь с духом, а потом призналась: – Я совершила дрянной поступок. Обокрала умершего человека. – Она осмелилась поднять взгляд и, не встретив ни гнева, ни осуждения на лицах слушателей, продолжила: – Я взяла только перстень. Такой же, как у вас на руке, господин. Я не решалась его продать, ждала, что объявится кто‑то из семьи умерших и спросит с меня. Я сделала это из отчаяния. Видите ли, в те годы постояльцев здесь было совсем мало. Мы едва сводили концы с концами, а когда в городе вспыхнула лихорадка, остались без средств к существованию. Мой сын тоже заболел, и когда ему стало хуже, я, уже не раздумывая, продала перстень скупщику. Не знаю, оправдает ли это меня и утешит ли вас, но вырученные деньги были потрачены на того, кого я могла спасти.
Она замолчала, довершив рассказ. Дарт почувствовал, что должен что‑то сказать, и не смог придумать ничего более, кроме:
– Спасибо, что заботились о них.
И по тому, как она судорожно вздохнула, стало очевидно, что этот разговор принес освобождение им обоим. Стыд, что терзал Луизу, вышел из нее вместе с признанием. Дарт был благодарен, что она ничего не утаила, хотя могла сделать это. Он бы поверил, что о Холфильдах здесь не помнят, и не стал бы ломиться в закрытые двери. Он просто хотел, чтобы иллюзия, в которой его мать нашла утешение, оказалась правдой. Преисполненная любви и преданности, Бильяна никогда не сомневалась, что лишь смерть могла заставить Диггори Холфильда нарушить данное ей обещание. Теперь не сомневался и Дарт.
– Не изводите себя, Луиза, – сказал он. – Мой отец был добрым и щедрым человеком. Он умер еще до моего рождения, и я могу судить о нем лишь по чужим рассказам, но мне кажется, что он бы с готовностью отдал перстень, если бы это могло спасти чью‑то жизнь.
Она подняла на него глаза, полные слез, и робко спросила:
– Вас провести наверх, в комнаты?
Дарт покачал головой.
– Зачем мне комната, где он умер? У меня есть дом, где он жил.
Они сели в автомобиль, не проронив ни слова. Разговор им заменяли гул мотора и шум ветра, который задувал в открытые окна и становился свежее по мере того, как дорога спускалась к побережью. На полпути машина резко вильнула в сторону и затормозила у смотровой площадки, огражденной широкой балюстрадой.
– Приехали, – сообщил Риз, барабаня пальцами по рулю. Голос его звучал спокойно и не предвещал ничего плохого, что могло бы заставить их остановиться. – Не мешало бы нам проветриться, так что давайте, выходите, – поторопил он, – и не делайте такие глаза, будто я заставляю вас прыгать с обрыва.
Под его брюзжание они выбрались на открытый воздух – такой чистый и прохладный, что хотелось пить его большими глотками. С площадки открывался завораживающий вид на море, распростертое под солнцем, и бухту, обросшую судами, точно ракушками.
– Как тебе Делмар? – спросила Флори, щурясь от яркого света. Ее кожа казалась мягким золотом, сквозь которое проступала бронза веснушек.
– Я еще не успел понять, – признался Дарт.
– Если хочешь, задержимся здесь на пару дней.
– Боюсь, старина безлюдь нам этого не простит.
– Даже если мы привезем ему банку первосортного, душистого черного перца?
– Ты его балуешь.
– Забавно. То же самое он говорит мне про тебя. – На ее губах мелькнула загадочная улыбка, но тайна их разговоров с безлюдем осталась неразглашенной.
В этот момент объявился Риз. Его голос раздался совсем рядом, но откуда‑то снизу, и Флори, перегнувшись через перила, спросила, как он там оказался.
– Спускайтесь, слева есть лестница, – позвал он.
Дарт и Флори обменялись недоуменными взглядами, но последовали приглашению. По каменным ступеням они спустились на берег и встретили Риза, который сегодня не переставал удивлять их неожиданными решениями.
– Я бы подумал, что ты решил устроить пикник на берегу, но это… – Дарт указал на листы бумаги в его руках, – все меняет.
– Ты думаешь о еде, хороший знак. – Риз одобрительно кивнул и опустился на песок. Сел поудобнее, подогнув одну ногу к вытянутой другой, и уставился на Дарта и Флори, приглашая присоединиться.
Песок был горячим и на ощупь мягким, как бархат.
– У делмарцев есть старая традиция, – задумчиво проговорил Риз, подхватив один лист. – Мы провожаем усопших бумажными корабликами, выпущенными в море. Когда бумага размокнет – скорбь утихнет. Волны унесут печаль и успокоят. Море похоронит боль в своих глубинах. И останется лишь память.
Он помог им правильно сложить фигурки и вытащил из нагрудного кармана карандаш, что всегда носил с собой. По очереди они запечатлели на бумаге имена тех, с кем хотели проститься. А потом подошли к самой кромке воды – каждый со своим корабликом, со своей скорбью, – и пустили в плавание. Волна лизнула берег, подхватила их и увлекла за собой, укачивая, утешая. И ласковый шепот прибоя был похож на колыбельную.
Замерев, они наблюдали, как разворачивается судьба бумажной флотилии. В их молчании было что‑то объединяющее, понятное и близкое всем троим.
Перед ними лежало целое море и целая жизнь. Но Дарт думал о горизонте, где закачивается и то и другое, представляя, что однажды его именем нарекут бумажный кораблик и спустят на воду. И в момент перед тем, как это случится, он бы хотел, чтобы на его сердце не было груза невыполненных обещаний. И чтобы Флори так же, как сейчас, держала его за руку.
Эпилог
В преддверии праздника Голодный дом полон суеты. Больше остальных взволнована энтузиастка, вызвавшаяся сделать все наилучшим образом, как и подобает устроительнице культурных вечеров. Никто не сомневается в ее талантах, но Марта, кажется, стремится превзойти саму себя. Перфекционизм – это семейное достояние (или проклятие?) Эверрайнов.
Гости уже в сборе, и безлюдь ликует, что вернулись былые времена, когда его стены гудели от хохота, а полы дрожали от танцев. Не меньше него большой компании радуется Бо, встречая всех, как добродушный портье. Только вместо привычных белых перчаток у этого хвост с белой кисточкой.
Все толпятся в холле, приветствуют друг друга и гудят, как пчелиный рой. Когда Флори и Дарт спускаются, поток гостей сливается в одну реку, которая впадает в столовую. Там Бильяна и Офелия расставляют посуду, и по традиции одну тарелку готовят для безлюдя.
– А где Нил? – спрашивает Дес. – Он обещал мне партию в карты.
– Остался в Делмаре, – отвечает Офелия. – Он завалил экзамен, хотя считает, что это была репетиция.
Дес одобряет такой подход к вещам, а потому говорит от всего сердца:
– Я все еще надеюсь, что ты провезла Нила контрабандой и прячешь его под кроватью.
Офелия заливается краской.
– Дес! – одергивает Фран и выразительно на него смотрит. Он спасается от ее осуждения, прикрыв лицо стаканом и усмехаясь так, что булькает водой, которую пытается выпить. Казалось бы, к его шуткам всем пора привыкнуть, но каждый раз он ухитряется выкинуть что‑нибудь новое.
