Одиночка. Том V (СИ) - Лим Дмитрий

Его место заняло что-то другое, более плотное и сложное. Не костыль, а ответственность. И понимание, что наши «системы» были не просто разными уровнями сложности. Они были разными философиями. Моя — дрессировала. Её — уничтожала. И сейчас, глядя на пустую вкладку ежедневных заданий и на активную «Первая петля», я понял, что моя система, даже изменившись, всё ещё давала возможности. А её система просто хотела её стереть.

Наконец, мы сели в машину. Небольшой, но бронированный лимузин был рассчитан на шесть пассажиров, не считая водителя. Я занял место у окна, и Капризова мгновенно с кошачьей грацией оказалась рядом, заняв позицию между мной и остальным миром. Через секунду дверь с другой стороны распахнулась, и в салон впорхнула Катя Крог в облаке парфюма и шёлка.

— Сашенька, я сяду рядом! — заявила она, но её путь был преграждён.

Дима Крог, грузный и невозмутимый, тяжело опустился на центральный диван прямо напротив меня, заняв собой пространство, как бетонная плита.

Его сестре пришлось с недовольной гримасой устроиться рядом с ним.

— Там свободно, — буркнул он, кивнув на место рядом с Капризовой.

Охотница S-ранга в красивом чёрном платье даже не шелохнулась, её взгляд был устремлён в пустоту за лобовым стеклом, но я уловил лёгкое напряжение в её плечах. Катя Крог обиженно фыркнула, но подчинилась.

Машина тронулась. Дима достал сигару, обнюхал её и заговорил, не подкуриваясь:

— Сань, — начал он, отложив сигару. — Сегодня будет полный зал. Все, кто имеет хоть какое-то имя в городе и за его пределами. От отпрысков старых родов до свежеиспечённых выскочек с деньгами. Будь готов.

— К чему? — спросил я, хотя прекрасно понимал.

— Ко всему. К лести, к провокациям, к предложениям. Особенно к предложениям. Многие будут смотреть на тебя не как на сына своего отца, а как на самостоятельный актив. Или на угрозу.

Он помолчал, давая словам осесть. Катя Крог ёрзала на месте, явно желая вклиниться в разговор, но сдерживалась под весом братского авторитета.

— Мы с тобой договорились об условиях, — продолжал Дима. — Одно ты выполнил: моя сестра на сегодня — твоя спутница. И знаешь… я хочу поставить второе условие.

Я кивнул, приготовившись к худшему. Дима ухмыльнулся, словно прочитав мои мысли.

— Условие простое. Сегодня — никаких намёков, переговоров или согласий на брачные союзы. Ни с кем. Абсолютно. Слово «женитьба» должно вызывать у тебя аллергию.

Я почувствовал, как у меня отвисла челюсть. Это было не условие, это был подарок. Катя Крог резко выпрямилась, её глаза стали круглыми от изумления и начинающейся ярости.

— Дима! Что за бред? — вырвалось у неё.

— Молчи, — отрезал брат, не глядя на неё. Его взгляд был прикован ко мне. — Я не дурак, Сань. Я видел, как ты на неё смотришь. Вернее, как ты на неё не смотришь. Если бы я вписал в договор пункт о союзе с нашей семьёй, ты бы в лучшем случае послал меня на хрен, а в худшем — нашёл лазейку и через месяц разорвал бы всё к… ху… в общем, думаю, убил бы меня. Верно?

Я медленно кивнул, не в силах спорить. Он попал в самую точку.

— Поэтому я действую иначе, — Дима развёл руками. — Я снимаю с тебя это давление. Добровольно. Ты сегодня свободен от этих игр. Полностью. Но, — он поднял палец, и в его глазах вспыхнул знакомый азарт дельца, — я надеюсь, что ты оценишь этот жест.

— Я уже оценил.

— И, — продолжил он, — подумаешь. Подумаешь о том, что союзы бывают разными. Брачный — не единственный. Есть союзы стратегические. Деловые. Дружеские, в конце концов. Мы могли бы стать мощной силой, Сань. Я обеспечиваю ресурсы, связи, прикрытие. Ты… а что ты обеспечишь, я пока до конца не понял, но чувствую, что потенциал там колоссальный. Пока ты танцуешь на балу, подумай об этом. Не как о долге, а как о возможности.

В салоне повисла гробовая тишина. Даже Катя Крог онемела, переваривая сокрушительный удар по своим планам. Капризова оставалась неподвижной статуей, но я видел, как её взгляд скользнул ко мне, оценивая реакцию.

Я был в лёгком ахере. Такой откровенности, такого расчёта и одновременно такого шага навстречу я не ожидал. Дима Крог оказался куда более тонким игроком, чем я предполагал. Он не давил, он инвестировал: в моё спокойствие, в моё хорошее отношение, в будущие возможности. Это было чертовски умно.

— Дима, — сказал я, выбирая слова. — Это… неожиданно. И да, я это ценю. Спасибо. Насчёт союза… я действительно подумаю. Но без обязательств.

— Без обязательств, — охотно согласился он, и его лицо расплылось в довольной улыбке. — Сегодня ты просто гость. Почти гость.

«Почти» — потому что долг за освобождение Капризовой от его мести всё ещё висел на мне, и мы оба это помнили. Но тон был задан совершенно иной.

Остаток пути Катя Крог просидела, мрачно уставившись в окно, её планы на вечер рассыпались в прах. Дима что-то мирно бормотал себе под нос, изучая программу бала.

Я же ловил себя на странном чувстве облегчения, смешанном с настороженностью. Ничего в этом мире просто так не делается.

Глава 13

Савелий Андреевич Громов. Охотник С-ранга

Клиника в Петрозаводске была частной, дорогой и пустой. Савелий лежал на жёсткой кушетке в кабинете функциональной диагностики, слушая, как за стеной гудит безликий кондиционер. Он уже два часа подвергался безмолвным и бессмысленным процедурам: его подсвечивали, сканировали, облучали низкочастотными волнами.

Зайцев прибыл лично, что уже было плохим знаком.

Врач был худ, молчалив и обладал редким талантом превращать любой диалог в допрос. Он крутил в руках небольшой цилиндр, похожий на хромированную ручку.

— Савелий Андреевич, результаты странные, — сказал он, не глядя на пациента. — Мы проверяем реакцию нервной системы на стресс-факторы. Ваши показатели… они не соответствуют картине человека под давлением. Они соответствуют картине человека, который уже провалился в эту бездну и обустроился там на постоянное жительство.

— Так, всё же… что со мной⁈

— Пока не знаю. Вроде как куча всего — а может, и вообще ничего. Сердце, печень, даже гормоны — всё в норме для вашего возраста и образа жизни. Это противоречие.

— То есть я здоров? — усмехнулся Савелий.

— То есть вы — статистическая ошибка, — холодно ответил Зайцев. — И ошибки надо исправлять. Для чистоты картины нужен стрессор, который обойдёт все психологические блоки и даст чистую физиологическую реакцию. Артефакт «Пиявка».

Савелий слышал о таких устройствах. Они были разработаны для тестирования охотников на устойчивость к боли. Не смертельно, но крайне неприятно.

Зайцев приблизил цилиндр к виску Савелия. Аппарат тихо щёлкнул, и тонкая, почти невидимая нить холодного света вонзилась в кожу. Первые секунды Савелий чувствовал лишь лёгкое давление. Затем по его нервной системе медленно, как раскалённое масло, разлилась боль. Не острый импульс, а глухой, тлеющий огонь, который заполнил каждую клетку.

Он не кричал. Он даже не мог дышать. Боль была умной: она обходила привычные барьеры и била прямо в ядро самоощущения, в ту часть сознания, где хранится простое знание «я существую». И теперь это существование было чистым, незамутнённым страданием.

— Интересно, — заметил Зайцев, наблюдая за данными на мониторе. — Лимбическая система реагирует, но не так, как должна. Вы плачете, Савелий Андреевич, но ваше сердце бьётся с ритмичностью метронома. Вы испытываете боль на уровне, который обычно вызывает истерику или шок, но ваш мозг… ваш мозг её анализирует. Как сторонний наблюдатель.

Слёзы катились по щекам Савелия совершенно независимо от его воли. Это был физиологический ответ, как пот или дрожь. Он плакал как девочка: тихо и непрерывно. И от этого было ещё более мерзко. Зайцев увеличил «напор».

Боль внутри него вдруг сменилась на лёгкое покалывание, как после сеанса у плохого массажиста. Савелий перестал плакать и просто лежал, чувствуя себя абсолютно опустошённым. Зайцев выключил «Пиявку» и положил цилиндр на стол.