Властитель Священной Германской Римской Империи поднял над головой правую руку и сделал подзывающий жест. Но не требовательный, как к слуге или рабу, вроде «эй, пшёл сюда!», а какой-то неуловимо интеллигентный, деликатный, даже, я бы сказал, несколько демократичный и толерантный, наподобие «мы были бы рады Вам здесь, если бы Вы соблаговолили почтить нас своим присутствием».
От первого ряда свиного рыла, вернее, наконечника того клина, в какой была выстроена германская конница, отделилась ещё одна фигура всадника. В сумерках, что почти накрыли Двину и земли по обе стороны от неё, контуры выглядели неровными, смазанными, будто призрачными. Становясь более различимыми с каждым шагом коня. Который тоже внезапно стал вызывать вопросики. В воздухе запахло той самой ситуацией, которую от того, чтобы катиться в шандец, отделяет так опасно мало.
Конь под всадником был похож на Гнатова Булата как две капли воды. Стремена, уздечка с приметными узорными медными бляхами, седло выглядели точь в точь как те, под которыми замер, будто бы удивившись, оригинал. Нам в институте, кажется, рассказывали, что удивление — это что-то из разряда высшей нервной деятельности, недоступной животным, даже самым умным, например, собакам и лошадям. Это они Булата просто не видели. Конь выглядел поражённым, изумлённым и даже, пожалуй, шокированным. Аудиоряд ему обеспечивал король Чехии. Который уже не шептал и не кричал, не молился и не матерился. Он как-то неожиданно жалобно для должности и внешней солидности скулил на одной ноте, едва ли не плАча глядя на приближавшегося.
Сам всадник был в дымчатом сером плаще. Светлые волосы, борода чуть темнее оттенком. Острое зрение наших со Всеславом четырёх глаз различало, кажется, даже нити седины. Или додумывало их, формируя привычный образ. Очень привычный. Который никак не мог выехать из-за спин посольства. Потому что стоял справа, охренев больше, чем его конь.
— Твой воевода прибыл в Аахен тайно. Потом мы встретились в Праге. Он шёл с нами весь путь, по Одеру, Висле, Неману и Двине. Мы провели много часов в беседах. Он рассказывал вещи, о которых совершенно точно не могла знать ни одна живая душа, кроме тебя и твоего воеводы, великий князь! — теперь саксонец не сводил глаз с Гната, переводя речи Генриха. Голос которого начинал подрагивать, что явно не нравилось императору. И не только ему.
Когда всадник остановился возле Магнуса, его стало видно совсем хорошо. То ли Луна вышла чуть из-за облаков слева над берегом. Тем самым, в котором где-то таились две сотни Яновых. То ли пламенные отблески в наших с Рысью зрачках освещали фигуру вновь прибывшего. И его лицо.
Лицо Гната Рыси, воеводы великого князя Полоцкого и Всея Руси.
Глава 19
Новые гости чемпионата
Никифор Вриенний подъезжал к Витебску на исходе дня, когда солнце уже касалось верхушек каких-то неразличимых вдали за рекой деревьев. Пригород встречал посольство относительной тишиной — не мертвой, но настороженной. На стенах стояли лучники, у многих в руках были самострелы. У ворот — дружинники в кольчугах, с секирами на плечах. Они смотрели на византийцев без враждебности, но и без особого радушия.
«Здесь не ждут гостей, — подумал Вриенний, поморщившись, когда под рукой вместо кожи подбородка непривычно захрустела отросшая щетина. — Здесь ждут врагов». И ошибся.
Но за стены их пропустили. Проводили через город, который не выглядел ни настороженным, ни готовым к осаде — мимо деревянных домов, крытых дранкой, мимо торговых рядов, где пахло дымом, дёгтем, чем-то кислым, жареным мясом и свежим хлебом. Люди останавливались, глядя на чужеземцев. Дети показывали пальцами. Женщины крестились.
— Греки, — переводил их реплики один из воинов. — Ромеи. Те, из Царьграда, о каких святейший патриарх упреждал!
Их провели мимо торговой площади, которая одним концом примыкала ко площади храмовой. Ну, или это была одна и та же открытая территория, на которой и торговали, и молились, и слушали речи глашатаев, или кто тут у русов отвечал за доведение до простого люда важных новостей? На одной из стен той странной площади висел экран, огромное полотно, но не из ткани, а, кажется, сделанное из дерева.
В этом диком краю многое было сделано из него. Даже то, что не умещалось в воображении Византийских гостей. Как летучие сани с парусами, что сновали по рекам то и дело с невозможной скоростью. Посольство ромеев уже знало, что если ткань белая с синим — это буерак вестовой. Если зелёная с красным — торговый. Такие ближе к Полоцку стали встречаться вовсе уж странной формы, будто из двух один связали верёвками. Но груза везли много. Бело-алый парус примечали издали и с криками освобождали путь, даже если караван можно было объехать без проблем. Мужики, ратные, торговые, земледельцы, охотники или рыбаки, впрягались в свои сани или просто поднимали их, надсадно кряхтя: «Раз-два, взяли!». И убирали с пути красно-белых стрел, что мчались, не снижая скорости вовсе уж необъяснимой. Им долго смотрели вослед. Некоторые крестили полосы от полозьев или оседавшее белое облако снежной и ледяной пыли позади таких. Некоторые шептали или пели негромко что-то, от чего лица их становились возвышенными и какими-то удивительно благостными.
— Это кто? — больше жестами, чем словами уточнил в первый раз Никифор у караванщика. Поразившего доместика ещё возле Одессоса, когда подошедший торговец предложил помощь в сопровождении посольства. Бесплатно. Волею великого князя Всеслава Чародея.
— Княжьи люди. Нетопыри. Слово и дело Всеславовы несут, знать. Им на пути стоять — проще сразу удавиться, — неторопливо ответил купец. Чуть поклонился вслед давно умчавшим саночкам и пошёл вытягивать свой караван из сугробов. Шагнул за ним и Никифор. Поглядывая на работных и ратных людей. Которые совершенно точно не боялись ни его с его и Романовым посольством, ни тех, кто летал от края до края белой Руси. Боялись они, кажется, только того, чтобы помешать ненароком тем самым княжьим людям.
Тот экран, сделанный из дерева, увиденный первым, удивил едва ли не сильнее самоходных парусных саней-буераков. Доместик изучал стратегию и тактику, историю и географию. Ни на одной из виденных ранее карт не видел он столь чётких и ясных линий рек и морей, отметок, обозначающих, видимо, численность городов и что-то ещё. С одной стороны — секретные сведения на виду у любого зеваки, прохожего, торговца. С другой — демонстрация того, что русы этого не скрывают и не таят. Цифры возле Киева, Полоцка или Новгорода, конечно, не поражали. В сравнении с Константинополем или, к примеру, Фессалониками население Руси было мало́. Но простор! Границы, что ярко-красные, русские, что зелёные, союзные, раскинувшиеся по всему ведомому миру, поражали. Зе́мли Византии, те, что остались после норманнов и сельджуков, помещались на этой схеме от Хероснеса до Киева. Вернее, от Корсуни, как теперь называли оставленный ромейскими воинами город. Никифор ещё в Олешье замер возле такого экрана, как громом поражённый. Рассматривая во все глаза невероятное пространство от каких-то огромных островов на западе, до исполинских гор на востоке. За которыми виднелись горы ещё выше. Но там пока не было ни красных, ни зелёных границ. Пока не было…
Задержался доместик и здесь. Ловя себя на неожиданной, непривычной и от этого очень неприятной мысли о том, что не удивился бы, увидев новые названия и гораздо южнее Корсуни и Корчева-Керчи. Начертанные славянским письмом. Под знаком этого страшного Чародея, что мимоходом, невзначай как бы, устроил в империи поочерёдно голод, эпидемии и вызванные ими бунты среди мирного населения.
— Гости из Византии? — сказал кто-то по-гречески, с сильным акцентом, но понятно и чисто. — Добро пожаловать.
