Доместик замер, едва успев развести руки в стороны, усаживая на лавки подскочивших было воинов. Поймать угол разошедшейся простыни уже не успел.
— Я рискну предположить, что их с тобой вряд ли направил император. И, пожалуй, ты не знал о том, что двое из твоих людей — вовсе не твои люди, — патриарх Всея Руси прожевал и проглотил, сморгнул выступившие слёзы, пробормотав что-то вроде «Йа дронакорень», и лишь потом снизошёл до пояснений. Глаза у него при этом были куда острее того страшного соуса.
— Эти твари второй год пытаются извести Всеслава и его семью. Слишком много планов им порушил великий князь. Слишком уж он им неудобен и невыгоден. А после того, как разворотил да спалил ко псам, прости, Господи, прегрешение невольное, кубло их подземное во граде Кентербери, и вовсе неугоден сделался. Ибо опасен.
То, что святой старец перекрестился, воздев очи к потолку, вторым ломтём мяса, на котором белого огня было не меньше, чем на первом, никого не удивило. Все здесь как-то перестали чему-либо удивляться.
— Вы встретитесь со Всеславом завтра поутру. Он пригласил тебя, Никифор, и трёх твоих воинов, кого ты сам выберешь, к себе в терем, во дворец по-вашему. Я пойду с вами. Но это будет завтра. Сегодня я отвечу на твои вопросы, чтобы тебе не пришлось тратить своего и княжьего времени на простые разговоры. У вас с ним, думаю, непростые будут…
С этими словами патриарх впился зубами в мясо. Вид его при этом больше напоминал варяжских наёмников. Или чёрных людоедов, о которых бывало, рассказывали моряки с южных портов.
— Он умеет лечить оспу? — только и смог выдохнуть Никифор.
Доместик поднялся по высокой деревянной лестнице, зашёл в двери, привычно отметив про себя их толщину и крепость на удар, прошагал вслед за патриархом по полутёмным коридорам. И вступил в зал.
Внутри было жарко и светло от множества удивительных лампад, дававших столько света, сколько никогда не видел никто из прибывших. Столы стояли в ряд, накрытые белыми скатертями. На столах — горы еды: жареные кабаны, огромные птицы, рыба, пироги, кувшины и жбаны с напитками.
За столами сидело почти два десятка человек, все в добротной одежде. В центре — Всеслав Полоцкий. Вриенний увидел его впервые. И понял, почему этого человека боялись от Балтики до Понтийского моря. Которое здесь звали Русским. И не только здесь.
Всеслав был высок, широк в плечах, с длинными русыми волосами, перехваченными кожаным плетёным ремешком. Борода густая, с проседью, как и волосы. Лицо обветренное, со старым шрамом через правую бровь. Глаза серо-зелёные, холодные, как лёд на реке. Одет просто: льняная рубаха, кожаный поддоспешник.
Рядом с ним сидела женщина, красивая, с умными глазами, державшая на руках малыша в красном одеяльце. Слева от неё торчала над столом вихрастая светлая голова. И иногда появлялись внимательные не по-детски глаза. Серо-зелёные. С другой стороны от князя сидели два парня, похожие, как родные братья. По ним видно было, что одному привычнее меч, а другому — дощечка для записей или пергамент с пером. Но глаза их, те самые, серо-зелёные, отцовские, будто говорили в один голос о том, что случись что — с мечами вполне успешно справятся они оба. Или зубами загрызут. Почему-то мысли посещали именно такие.
Дальше сидели воины с лицами властителей, или властители с лицами воинов. Благодаря «простым» разговорам с непростым патриархом, доместик знал их по именам. И вчера ещё сомневался в честности святого старца. И ночью, когда сон не шёл. И утром, по пути сюда. А тут вдруг… уверовал.
Всеслав поднялся. Зал затих.
— Никифор Вриенний, — голос князя был низким, спокойным. — Доместик схол, славный воин. Я слышал о тебе. Говорят, ты дрался с печенегами на Дунае. Один против пятерых?
— Было дело, князь, — сказал, откашлявшись, посланник императора. Не с первого раза.
— Добрый воин заслуживает уважения. — Всеслав кивнул. — Садись, угощайся.
Вриенния усадили напротив, подали еды, налили непривычно маленький ку́бочек, из каких тут пили жидкий огонь. Он знал уже, что посуда называлась странным словом «лафитничек». Справа от него хрустел чьими-то рёбрами на зубах рыжебородый северянин. Слева на него и его надетые по торжественному поводу блестящие доспехи поглядывал с интересом молодой парень, чуть старше, наверное, чем второй сын великого князя. Со знаками династии Арпадов, повелителей Венгрии, на одежде.
Пир шел своим чередом. Пели песни — протяжные, неспешные, о войне, о любви, о дальних дорогах. Гости рассказывали байки — про охоту, про битвы. Смеялись, выпивали. Всеслав сидел молча, лишь изредка усмехаясь.
Вриенний наблюдал за ним. Этот человек не был варваром. Он был правителем — умным, расчетливым, жёстким. Таким, каким должен быть император. Таким, каким Роман Диоген пытался стать, но не мог.
«Роман был прав. Мы проиграли, — подумал доместик. — Проиграли еще до того, как началась эта невозможная война. Потому что у нас во главе — интриганы и торговцы. А у них — вот он».
— Скажи, посланник — сказал вдруг Всеслав, — чего хочет твой император?
Вриенний достал письмо Романа, протянул. Всеслав развернул, подвинул ближе одну из тех странных лампад. Читал долго, молча. Лицо его не выражало ничего. Сыновья смотрели на пергамент точно так же. Из-за плеча великого князя чуть прищурив светлые глаза поглядывал тот, кого патриарх вчера велел стеречься и не позволять себе резких движений: воевода Гнат Рысь, которого боялись ничуть не меньше Чародея на всей территории союзных государств.
Наконец великий князь отложил письмо.
— Роман Диоген предлагает мне всё, — сказал он. — Земли, золото, проливы, торговлю. И своих врагов. Клан Дук.
Патриарх проговорил негромко несколько слов, от которых доместик едва не забыл про предупреждения об опасности резких движений за этим столом. Воевода чуть изогнул бровь, и отец Иван перевёл на русский:
— «Кто в казну засунул руки? Это Дуки, это Жуки». Присловье такое у них за морем, давнишнее. Вот такая про них слава дома ходит, несколько поколений уж.
— Он готов обречь на гибель собственную жену, лишь бы остаться императором? — ровно спросил великий князь.
— Нет, — сказал Вриенний, похолодев внутри. — Он готов отдать на твой суд предателя. И отдать тебе империю взамен на здоровье людей.
— Почему я должен ему верить? — Всеслав посмотрел на доместика. — Вдруг это ловушка или очередная хитрость? Может, он заманивает меня, чтобы потом ударить.
— Великий князь, — Вриенний склонил голову, — у нас нет сил для удара. У нас нет армии, нет кораблей и нет денег. Наши города вымирают от оспы. Мы проиграли, и Роман это понимает. Он готов капитулировать. Но не перед Дуками. Перед тобой.
— Дуки тоже будут торговаться, — сказал Всеслав. — Ждём и их. Говорят, сам Михаил Пселл едет. Философ — куда деваться. Старый лис.
— Они предложат тебе то же самое, — Никифор очень старался не играть в убедительность. Он отчётливо понял, что с этими играть нельзя. — Но они лгут. Дуки — змеи. Они пообещают всё, подпишут любые договоры. А потом нарушат. Потому что для них главное — власть. Не империя, не люди. Власть, личная.
— А Роман — другой? — усмехнулся князь-оборотень.
— Роман — воин. Он держит слово. — доместик посмотрел ему в глаза. И после — во все такие же, серо-зелёные за этим столом. Даже те, что были едва видны из-под него, в Рогволдовы. — Он проиграл. Он это признаёт. Если ты решишь оставить его императором, под твоим контролем, под протекторатом, будет так. Назначишь его военачальником — станет им. Уедет охранять границы Византии там, докуда птицы-то не всегда долетают. Но править будут не Дуки.
Всеслав молчал, глядя на посланника.
— Что он предлагает взамен? — спросил он наконец.
— Всё, что в письме. А помимо того… — Вриенний осторожно, медленно достал второй свиток, — список. Имена всех заговорщиков. Их богатства и тайны. Роман отдает тебе всех Дук. Живыми. И ты сам решишь, что с ними делать.
