Сорок третий 2 (СИ) - Земляной Андрей Борисович

Они отошли чуть в сторону от основной толпы, туда, где между стендом с артиллерийскими системами и макетом фортификаций образовалась небольшая ниша. Вроде бы всё ещё в зале, люди ходят рядом, но звуки гулкого разговора зала уже приглушены, словно через тонкую завесу.

Альда остановилась у прозрачной стены, за которой темнела крона парковых деревьев, и на секунду просто посмотрела наружу. Отражение в стекле выдало ей больше, чем хотела: слишком прямую спину, слишком напряжённо сведённые губы.

— Ну что, граф, — начала она легким тоном, который обычно использовала, когда собиралась сказать что-то тяжёлое, — вас уже все облизали, потрогали и одобрили? Генералы, промышленники, мамаши с дочерьми?

— Некоторые даже пытались откусить кусок, — хмыкнул он. — Но я постарался не пачкать ковры.

Она улыбнулась краем губ, но улыбка вышла слишком быстрой и пропала, как будто её тут и не было.

— Ты уезжаешь, — сказала она, без привычных витиеватых оборотов. Даже без «вы». — Скоро.

— Уезжаю, — кивнул он. — Приказ уже подписан. Восьмой полк, Пустоши, граница, вся эта круговерть.

Он пытался держать голос в привычно-ироничном тоне, но в нём всё равно слышалось что-то жёсткое, как щёлкнувший затвор.

— И ты не можешь не уехать, — не спрашивая, констатировала она.

— Не могу, — спокойно ответил он. — Во-первых, у меня контракт и клятва. Во-вторых, если я сейчас останусь в столице, это будет означать, что все мои слова про «чернорабочих войны» — просто красивая болтовня. А я болтуном быть не хочу и не буду.

Он помолчал и добавил, уже тише:

— И в-третьих… там есть люди, которые рассчитывают, что я буду делать свою работу. Я им это обещал. Себе тоже.

Альда чуть встрепенулась, словно от сквозняка.

— Ты понимаешь, что это может быть в последний раз? — голос прозвучал ровно, почти холодно. Слишком ровно, чтобы быть естественным.

— Понимаю, — так же ровно сказал он. — Честно говоря, каждый раз, когда выезжаю за ворота части, есть шанс, что это последний раз. Просто сейчас этот шанс чуть выше, чем в казарме.

— Прекрати, — выдохнула она. — Мне хватает отчётов, чтобы понимать это без твоих шуток.

Помолчала. Пальцы в алой перчатке сжались в кулак, скрипнув шёлком.

— Знаешь, — сказала она, глядя не на него, а куда-то в сторону макета боевого корабля, — когда тебя показывают по дальногляду, всё кажется… картинкой. Дуэль, караваны… Да, страшной, да, иногда я… — она чуть замялась, — не могу дышать, пока ты там машешь своими ножами. Но между нами всё равно стекло. Экран. Газетная бумага.

Она повернулась к нему, и в этот момент в глазах исчезла вся привычная насмешка. Осталась только усталость и злость.

— Сейчас стекла нет, — тихо сказала она. — И я очень хорошо понимаю, что через месяц вместо живого человека могу наткнутся на твой некролог. И после куча людей, будут говорить правильные слова про долг, честь и то, что «он жил, как хотел».

Он не стал отводить взгляд.

— Альда, — произнёс он медленно, подбирая слова, чтобы не прозвучать ни фальшиво, ни жестоко, — я не могу дать тебе того обещания, которое, наверное, ты хочешь услышать. Сказать: «я обязательно вернусь» — это либо ложь, либо глупость. Я не привык ни к одному, ни к другому.

— Я не прошу обещать, — резко перебила она. — Обещания — это для идиоток, которые верят, что бог будет лично следить, чтобы их муж не подставил голову под пулю. — Она чуть усмехнулась, но в голосе звякнуло. — Я слишком хорошо вижу, как устроен мир. И сколько у меня знакомых вдов в моём возрасте.

Пауза затянулась, между ними повисло что-то плотное.

— Я… — она глубоко вдохнула, — хотела, наверное, только… чтобы ты знал, что есть, куда возвращаться.

Сказав это, сама удивилась, как просто это прозвучало.

Он на секунду прикрыл глаза, будто от вспышки.

— Знаю, — ответил он. — Уже знаю. И это, честно говоря, несколько усложняет задачу.

— В каком смысле? — прищурилась она.

— Раньше всё было просто, — он пожал плечами. — Есть приказ. Есть ты сам. Есть люди вокруг. Уравнение честное: сделал — молодец, не сделал — неважно, ты уже ничем не испортишь мир. А теперь в этом уравнении внезапно появилось ещё одно слагаемое. — Он чуть улыбнулся. — Очень шумное, упрямое и в белом.

Она фыркнула, но не возразила.

— И, — он продолжил, — когда в голове прикидываешь варианты, этот фактор вдруг начинает влиять на решения. Где лечь, где стоять, на кого орать, куда послать. И самое страшное, что в какой-то момент можно начать думать не о том, как лучше выполнить задачу, а о том, как выжить. А когда командир об этом думает в первую очередь — это очень плохой командир.

— То есть я для тебя — помеха? — мягко, но опасно спросила она.

— Ты для меня — мотив, — спокойно сказал он. — И это не всегда одно и то же. Мне нужно очень аккуратно следить, чтобы ты не стала тем, ради чего я начну экономить себя. Понимаешь?

Она помолчала, переваривая. Потом вдруг усмехнулась как-то по-взрослому:

— В отличие от некоторых, мне не нужен живой труп. Мне нужен живой ты. Со всеми твоими тараканами и железками. Если ты там, в Пустошах, начнёшь вести себя как идиот только потому, что я жду тебя здесь, я первой придушу тебя, когда вернёшься.

— Договорились, — кивнул он. — Попробую балансировать так, чтобы и задачу не просрать, и под удушение не попасть.

Она чуть расслабилась.

— Слушай, — подалась ближе, голос стал ниже, почти доверительным шёпотом, — а можно я задам один… глупый вопрос?

— Попробуй, — осторожно сказал он. — Я если что, сделаю вид, что не слышал.

— Ты… боишься? — спросила она и тут же, словно оправдываясь перед собой, добавила: — Не смерти вообще. Этого я знаю — не боишься. А конкретно сейчас. Этой командировки.

Он не стал играть в «настоящие мужчины не боятся».

— Да, — честно ответил он. — Иногда — до сухости во рту. Иногда — нормально так, как всегда. Иногда — вообще спокойно. Это качели. Но страх — он полезен. Он даёт мозгу понять, что это не тренировка.

— Хорошо, — выдохнула она. — Потому что, если бы ты сейчас сказал мне, что ничего не боишься, я бы решила, что ты либо врёшь, либо идиот. И в обоих случаях — не стоишь моего времени.

Он улыбнулся шире.

— Успокоили, госпожа директриса, — поклонился легко. — Значит, галочка в графе «умственная деятельность» всё ещё стоит.

— Стоит, — коротко подтвердила она. — И ещё она стоит в графах «наглость» и «упрямство».

Она чуть помедлила, затем уже совсем тихо сказала:

— У меня нет права говорить тебе «останься». Ни как у дочери герцога, ни как у члена Совета директоров. — На секунду в голосе мелькнуло что-то похожее на боль. — Но как женщина я очень сильно хочу сказать: «Вернись». Понял разницу?

— Понял, — серьёзно ответил он. — Ты не приказываешь. Ты… оформляешь пожелание.

— Считай, что это заказ, — усмехнулась она, вернув себе привычную броню. — Концерн «Зальт» не принимает отказов по важным заказам.

— Заказ принят в работу, — отозвался он тем же тоном. — Сроки поставки зависят от обстановки на театре военных действий.

Она хмыкнула, покачала головой и вдруг быстро, почти незаметно, положила ладонь ему на предплечье — там, где под тканью мундирного рукава чувствовались сталь мышцы.

— Тогда слушай внимательно, граф, — сказала она. — Если ты не вернёшься, я лично подниму половину этого зала, чтобы узнать, где и как ты умер. И если хотя бы один человек там наверху окажется виноват в том, что тебя послали в мясорубку просто ради галочки, — она чуть кивнула в сторону низких тяжёлых дверей, за которыми шёл шёпот «золотых погон», — им всем будет очень плохо. Экономически. А это больнее, чем пуля.

— Страшно с тобой, вон Зальта, — тихо сказал он. — Почти как в пустоши.

— Вот и живи так, чтобы не приходилось бояться меня, — ответила она. — Пустоши — твои. А всё остальное — разберёмся.

Из глубины зала донёсся чей‑то голос, зовущий её по имени и титулу. Альда чуть вздрогнула, словно вспомнив, где они, и отдёрнула руку.