Внутри словно развязался ледяной узел. Хотя умом я прекрасно понимала, что он не сможет охранять меня бесконечно, что-то в голосе исправника заставило поверить ему.
— Спасибо, — вздохнула я. — Я… очень вам благодарна.
— Не за что благодарить. Вы не заслуживаете ничего иного, — твердо ответил Стрельцов и вдруг, словно осознав сказанное, смутился. — То есть… я хотел сказать, что каждая барышня заслуживает защиты и… и правосудия.
Его шея над воротником мундира пошла красными пятнами, и мои щеки тоже запылали. Я прочистила горло, снова подняла документ.
— Говорите, князь Северский хотел его аннулировать?
— Да. Он помнил, что вы недееспособны, и опасался злоупотреблений со стороны вашей опекунши. Я успокоил его, напомнив, что как председатель дворянского совета он контролирует и дворянскую опеку и может в любой момент запретить ваше бракосочетание, пока вы недееспособны. — Он тоже прокашлялся, вернулся за стол. — К счастью, теперь вы сами себе хозяйка. Давайте продолжим.
Глава 24
Стрельцов протянул мне метрическое свидетельство — местный аналог свидетельства о рождении. Оказывается, Глафире исполнилось восемнадцать только неделю назад. Я погладила уже начавшую желтеть бумагу. Странным образом этот документ делал существование прежней Глаши реальным. Я хмыкнула — насколько же въелось в меня «без бумажки ты букашка». Но, похоже, это было верным и для здешнего мира, потому что документы ложились на стол один за другим — метрические выписки родителей и брата, свидетельства о смерти, подписанные незнакомыми врачами. «Скоропостижно скончалась вследствие нервического потрясения и сердечной слабости». Интересно, если бы Глаша не проснулась вчера утром, в ее свидетельстве о смерти было бы написано то же самое? Или сошлись бы на том, что она угорела? И отчего все же умерла несчастная девочка?
— Я не намеревался расстраивать вас, но, если вы хотите полностью представлять свое положение, это необходимо, — негромко сказал Стрельцов. — Особенно с учетом ваших… пробелов в памяти.
— Знаю. И вам совершенно не за что оправдываться.
Я собрала документы — старые и свежие, зафиксировавшие смерть тетки, мою дееспособность. А вот и что-то новенькое. Распоряжение дворянской опеки, подтверждающее мое право управлять имением, но ограничивающее возможность продажи недвижимости. Документ был подписан председателем дворянского совета Северским, число стояло вчерашнее. Я подняла изумленный взгляд на исправника.
— Когда он успел, и откуда это у вас?
— Передал еще вчера, когда я заезжал за доктором для Вареньки. Как сказал князь — пока у него есть время этим заняться. Однако он попросил не отдавать документ вам, пока он сам не приедет и не удостоверится в вашей дееспособности.
— И вы молчали⁈
Он виновато вздохнул.
— Глафира Андреевна, вчера творилось столько всего, что я и собственное имя едва не забыл. Да и что бы изменилось, если бы вы узнали, что сегодня князь собирается нанести вам визит, чтобы освидетельствовать? Только зря изнервничались бы.
— Или подготовилась бы как следует, — буркнула я. — Это все? Или вы прячете в рукаве еще парочку сюрпризов?
— Когда мы с вами закончим с разбором вашего имущества, я оставлю вам охранительное свидетельство, означающее, что собственность передана вам во временное управление.
— Временное?
— Вы отправите прошение в губернский суд, чтобы он выдал вам вводный лист, подтверждающий ваши права на владение имением. На самом деле это следовало сделать еще после смерти ваших родителей. Возможно, Агриппина Тимофеевна не занялась этим из-за вашей недееспособности.
Или из-за каких-то своих соображений, о которых ее уже не спросить, а жаль.
— Получается, я могу оспорить решения, принятые тетушкой, потому что официально не вступила в наследство?
— Можете. Однако я бы не советовал вам торопиться.
Я вопросительно посмотрела на него, и исправник добавил:
— Без подтверждения ваших прав на имение Агриппина Тимофеевна не могла продавать земли. Но могла сдавать их в аренду, брать и давать займы от вашего имени. Вы имеете право оспорить сделки, которые явно идут вразрез с вашими интересами, но это будет долго и дорого. Семьи поколениями судятся из-за пары десятин земли. К тому же для начала придется доказать однозначные злоупотребления, и это будет непросто.
Что здесь вообще просто? Я-то думала, что знакома с бюрократией во всех ее проявлениях, но, кажется, здорово ошибалась.
— Бумаги в ужасном беспорядке, впрочем, сами увидите. И перед тем, как что-то оспаривать, нужно все-таки получить у суда вводный лист. Это тоже время.
— Сколько?
— От пары месяцев до… — Исправник покачал головой. — Суды бывают очень неторопливы.
— Если нужно прошение, значит, могут и отказать?
— В вашем случае претендентам на наследство мужского пола взяться неоткуда. Еще убитому не может наследовать его убийца — но имущество принадлежало вам, а не тетушке…
Он осекся, и это лучше любых слов сказало, что исправник по-прежнему не исключил меня из списка подозреваемых.
— Агафья успела рассказать вам о скандале из-за сватовства? — прямо спросила я и тут же пожалела об этом. Взгляд Стрельцова стал острым.
— Вы утверждали, будто ничего не помните.
— Я и сейчас это утверждаю.
Как бы мне выкрутиться? Признаваться в сне-не-сне не хотелось, выдавать генеральшу тоже. Стрельцов догадался сам.
— Марья Алексеевна. — Он вздохнул. — При всех достоинствах этой дамы, ей следовало бы понимать, какими сведениями делиться не стоит.
— Агафья так громко жаловалась вам на мою неблагодарность, что весь дом слышал.
— В самом деле… Позвольте личный вопрос. Почему вы протестовали? Замужество — конечно, если бы дворянская опека не запретила — позволило бы вам отчасти восстановить свою репутацию.
— Возможно, потому, что я уже сходила замуж и мне там не понравилось, — пожала плечами я. — Я действительно не помню, но, судя по тому, что я впервые за все время осмелилась возражать тетушке, мне эта затея оказалась очень не по душе.
— Простите. Вы понимаете, что я интересуюсь не из праздного любопытства.
— Понимаю.
— Итак, что касается вашего имущества, — с деланым энтузиазмом сказал исправник, разворачивая передо мной карту. — Вот план вашего имения по результатам генерального межевания. А вот межевая книга.
Поверх карты легла амбарная книга в кожаной обложке. Я заглянула внутрь — в глазах зарябило от убористого почерка.
— Здесь описание ваших угодий и их качества. Пахотная земля, луга, лес, в том числе строевой. Огороды, выгоны и дороги.
Поняв, что сквозь почерк составителя я не продерусь, я отложила межевую книгу и вгляделась в карту. Ни сетки, ни масштаба, ни легенды. Впрочем… Вот это — дом и надворные постройки, вот парк и пруд в нем, а вот луг, рядом с которым стоит пасека. Эти маленькие прямоугольники рядом с усадьбой, подписанные «Воробьево», — деревня, а вон там, на краю карты — Чернушки. С одной стороны вдоль границы вилась река — должно быть, за ней соседний уезд, про который говорил Стрельцов.
Я попыталась все это представить — но вместо радости обладания плечи передернуло ознобом. Что станет с этой землей и с людьми, живущими на ней, теперь будет зависеть от моих решений.
— У вас богатое имение, — сказал исправник.
Я перевела глаза на трещину в потолке, явно демонстрирующую «богатство».
Стрельцов проследил за моим взглядом.
— Многие очень богатые люди не ремонтируют дома, пока те не развалятся окончательно, из суеверия.
— Не уверена, что это мой случай.
Он кивнул. Достал из мешка кипу бумаг.
— Это приходно-расходные книги приказчика и экономки. Как я уже сказал, я не успел просмотреть все. Давайте разбираться вместе.
Почему он не успел, стало ясно, когда Стрельцов начал выкладывать документы на стол.
— Это не бухгалтерия, это армагеддон в борделе! — вырвалось у меня. — Да пьяный дворник журнал учета метел приличней ведет!
