— Тебе, граф, он лично отчитается, а это Глаше по закупкам.
Я пробежала глазами список. Да, Стрельцов был прав. Цены в отчетах экономки были завышены минимум на треть. Похоже, эта парочка все три года нещадно обворовывала хозяев. Уж не потому ли убили тетку, что она обнаружила масштаб махинаций?
— Сдача. — Генеральша положила на стол тканевый кисет, тихонько звякнувший. — И хватит о делах. Ужин готов.
Я заколебалась: соблазн отложить бумаги был слишком велик.
— От работы кони дохнут, — решительно проговорила генеральша. Подхватила под локоть меня и погрозила пальцем исправнику. — Граф, это и тебя касается. Марш ужинать.
Варенька восседала за обеденным столом, всем видом показывая, что комплименты блюду намерена принимать на свой счет. Мы не стали на них скупиться — уха действительно благоухала на весь этаж.
— А где Гришин? — поинтересовалась я. — Его не позвали?
— Ты еще дворника за стол позови, — фыркнула Варенька.
— Гришин ужинает в кухне, — сказал Стрельцов. — Ему куда приятнее компания равных, чем необходимость держать лицо при непосредственном начальнике.
— Компания? — переспросила я.
Марья Алексеевна кивнула.
— Он поужинает с Герасимом и девочками. — Я вопросительно посмотрела на нее, соображая, откуда взялись «девочки», и она добавила: — Стеша пришла не одна, с Акулькой. Очень просила ее не гнать. Я здесь не хозяйка, поэтому сама решишь.
Я открыла рот, но генеральша протестующе подняла руку.
— Потом. Все дела — потом. После чая. Девочки подождут, тем более вторую никто не звал.
Спорить я не стала: бесполезно это делать, когда в голосе генеральши появляются такие командные нотки. Так что я отдала должное ухе и салату из свежей зелени.
— Удивительно вкусно, — сказала Варенька, уплетая салат. — Запишете рецепт, Марья Алексеевна?
Генеральша хитро улыбнулась.
— Да ты, графинюшка, если узнаешь рецепт, носик кривить начнешь.
Я мысленно хихикнула. Судя по тому, что я успела разглядеть, салат был в прямом смысле подножным кормом — ошпаренные листья крапивы и вымоченные — одуванчика, щавель, сныть, зеленый лук…
— … немного свежих листочков липы и заячья капуста для сочности. — перечислила Марья Алексеевна, будто продолжая мои мысли. Подмигнула девушке, лицо которой действительно вытянулось. — Заправка из меда, уксуса и конопляного масла.
— Так просто? Просто уличная трава на тарелке?
— В кулинарии, графинюшка, как и в жизни, самые чудесные вещи часто бывают самыми простыми, — спокойно ответила Марья Алексеевна. — Эти травы растут под ногами, но не всякий их заметит. А еще можно знать рецепт назубок, но без чутья и любви приготовить одну лишь траву на тарелке. Вот отчего у одних хозяек даже просто каленые яйца — пальчики оближешь, а у других и кулебяка на двенадцать углов несъедобная.
Она повернулась ко мне.
— Кстати, о кулебяках. Глашенька, сделай милость, помоги мне после ужина. Я одна на такую ораву готовить не управлюсь.
Меня обожгло стыдом. Документы, конечно, важны, но сваливать на гостью всю домашнюю работу совершенно не годилось.
— Конечно. Вы в самом деле собираетесь готовить кулебяку на двенадцать углов?
Слышать я о такой, конечно, слышала, но не пробовала ни разу. Правду говоря, я и настоящую кулебяку-то в последний раз ела, еще когда бабушка жива была. А сама, стыдно признаться, забыла, когда с тестом возилась. Ничего, сейчас вспомню. Тут ни доставок, ни полуфабрикатов не придумали.
— Что ты! — со смехом отмахнулась она. — Это купчины пусть с жиру бесятся. А людям благородным приличествует скромность. Пяти углов вполне хватит. Но об этом, как и о других делах, — после чая. Погода, кажется, выправляется.
Стрельцов тут же поддержал разговор, а там включилась и Варенька. Я слушала их и думала, что в обычае не обсуждать за трапезой дела есть что-то очень правильное — надо же хоть иногда давать себе передышку.
Глава 25
Когда мы с Марьей Алексеевной зашли на кухню, сидящие за столом вскочили. Пристав и Герасим склонили головы, выражая почтение. Девушки поклонились в пояс, коснувшись рукой земли. Интересно, привыкну ли я когда-нибудь к такому? Сейчас мне очень хотелось возмутиться.
— Сядьте, — сказала я, однако никто не сел, только пристав спросил:
— Глафира Андреевна, ежели позволите, так я пойду.
Я поглядела на недопитый кипяток в кружках. Интересно, в этом доме все-таки есть где-нибудь приличный чай? Махнула рукой.
— Вы…
На лице пристава отразилось неодобрение, я торопливо исправилась:
— Ты можешь меня не спрашивать. Тебе его сиятельство приказы отдает. А ты, Герасим, подожди немного, пока мы с девочками говорить закончим. Покажешь им, где девичья?
Одна из девочек просветлела лицом и тут же изобразила серьезность. Если бы Прасковья не сказала мне, сколько лет ее дочери, я сочла бы обеих ровесницами не то что Вареньки, а прежней Глаши. Похоже, уже оставила свой след работа под палящим солнцем при любой погоде, а может, повседневные заботы, неведомые молодой графине.
Лицо одной — крепко сбитой и сильной на вид — покрывали глубокие оспины. Хотя, если не обращать на них внимания, черты были правильными, даже, я бы сказала, красивыми. Если судить по тем обрывкам истории, которые я успела узнать, здесь уже должны бы существовать прививки от оспы — но то ли я ошибалась, то ли здоровье крестьян никого не волновало.
Вторая девочка выглядела тоненькой как тростинка, хотя, кажется, здесь это не считалось признаком красоты. Обе старательно таращились в пол — не то не смея поднять глаза, не то потому, что считалось неприличным крестьянке прямо смотреть на отдающую приказания барыню.
— Ты Стеша, — сказала я, — а тебя как зовут? Акулина?
— Акулька, барыня… барышня. — Девочка опять поклонилась.
— Почему ты решила прийти ко мне, Акулька?
Девочка затеребила передник.
— Батюшка полгода как помер, нас у матушки семеро осталось. Я старшая, вот и осмелилась милости вашей искать, когда Стеша сказала, что к вам в услужение собралась. Ежели найдется мне местечко, по гроб жизни господа за вас молить буду!
Я заколебалась. С одной стороны, лишняя змейка в день — невелика трата, с другой — стоило помнить про уличных щенят.
— Могу и только за кормежку работать, — зачастила девочка, почуяв мои колебания. — Я все умею: и полы мыть, и скотину обихаживать, и в огороде копаться, и нужник почищу, ежели надобно. — Она быстро глянула на меня и снова опустила ресницы. Но я успела разглядеть кроме мольбы — похоже, семье действительно приходилось туго — жадное любопытство. А Акулька добавила: — И грамоте немного разумею.
— Грамоте? — вмешалась Марья Алексеевна. — А это откуда?
— Так батюшка мой дьяконом был, сам грамоте разумел и меня, старшую, научил немного.
— Грамоте, значит… — протянула я. — А ступай-ка ты к исправнику…
Девочка ойкнула, вытаращившись на меня. Любопытство из ее глаз исчезло, оставив только страх.
— Барыня, миленькая, за что?
— Скажешь, Глафира Андреевна велела проверить, насколько ты грамотная, да посмотреть, можешь ли ты с сортировкой бумаг помочь, или еще чем, для чего особого знания не нужно.
Ревизор из деревенской девчонки вряд ли получится, но пусть хотя бы по годам разложит, все помощь. Если подпускать ее к документам только под присмотром, то и испортить ничего не сможет. Что начнет болтать, я не опасалась. Во-первых, о бедности покойная бабка плакалась всем, кто не успеет увернуться, во-вторых, кому разболтает? Таким же, как она, крестьянским девчонкам?
Все же я на всякий случай пригрозила:
— Но учти, Акулька! Барские дела тишину любят. Узнаю, что языком чешешь о том, что в моем доме творится, — выгоню в тот же день. Это и тебя, Стеша, касается.
— И не только выгонит, но и выпорет как сидорову козу, — добавила Марья Алексеевна, неодобрительно на меня глядя.
Я вернула ей такой же неодобрительный взгляд — еще не хватало детей пороть! — но вслух спорить не стала. Не время.
