— Могила! — Акулька приложила ладонь по очереди к груди, губам и лбу. Стеша повторила этот жест.
— Герасим, проводи ее, — сказала я.
Девочка шагнула, оставив на полу следы песка. Я подняла взгляд на край ее юбки — обтертый, покрытый въевшейся, кажется, намертво грязью.
— Нет, погоди.
Обе снова озадаченно уставились на меня.
— Руки покажите, — велела я. Ну прямо как в детском саду!
Обе протянули мне ладони — широкие, мозолистые. Покрутили тыльной стороной вверх, явив обломанные ногти с черной каймой.
Я мысленно схватилась за голову.
— Так. Сегодня никаких бумаг, обе займетесь стиркой и мытьем посуды.
Заодно и руки отмоют.
— Значит, вы нас обеих берете? — спросила Стеша.
— Да, обеих.
Девочки радостно переглянулись.
— Тогда позвольте, барыня… — Не дожидаясь моего разрешения, Стеша шагнула к печи, открыла заслонку и сунула голову внутрь.
— Что ты делаешь?
Я метнулась к ней остановить, но она уже выпрямилась. Я выдохнула, поняв, что печь хоть и горяча, но дрова давно прогорели, а углей недостаточно для того, чтобы обжечь так быстро.
— Если на работу приняли, надобно в печь сунуться, чтобы хозяин признал.
— Хозяин? — моргнула я, наблюдая, как и Акулька сует голову в печь.
— Ну да, дедушка, — охотно пояснила Стеша.
Я наконец сообразила. Домовой. Который, если ему не понравится человек, может садиться на грудь и душить. Сонный паралич, как объясняли в моем мире, но что, если в этом мире он существует?
Полкан, до того смирно лежавший у порога, подбежал ко мне, поставил лапы на юбку, заглядывая в глаза. «Что ты тут выдумываешь, хозяйка», — словно бы говорила его улыбающаяся пасть. Я погладила его, сама удивляясь дурацкой мысли, и повернулась к девочкам.
— Хорошо. Давайте вернемся к делам.
— Сменная обувь и одежда у вас есть?
Девочки недоуменно переглянулись. Вспомнив, что на барыню не подобает таращиться, снова уставились в пол, качая головами.
Марья Алексеевна притянула меня за локоть, зашептала в ухо:
— Глаша, о чем ты? У них хорошо если запасные лапти припасены да праздничный сарафан в сундуке хранится.
Я едва не застонала вслух. Придется обеспечивать работниц не только едой, но и одеждой. Но сначала — главное. То, о чем знает любой нормальный детсадовец… только не в этом мире.
— В моем доме у меня есть правила, которые все должны соблюдать. — Я быстро глянула на Герасима и добавила: — Все — это значит все.
Дворник поклонился.
— Первое. В уличной обуви на кухне не ходить.
Герасим неловко переступил лаптями и сдвинулся так, чтобы между мной и ним оказалась лавка. Девочки переглянулись. Акулька, более бойкая, все же решилась:
— Барышня, миленькая, зябко еще босиком.
Пришлось пояснить:
— На улице ходите в обуви, как обычно. Дома переобуваетесь.
Они снова переглянулись, я вспомнила, что другой обуви у них, скорее всего, нет. Вытащила из шкафа пустой мешок.
— Вот. Постираете и сделаете чуни.
— Поршни, — сообразила Стеша. Поклонилась. — Какие еще ваши приказания будут?
— Приходите с улицы — сразу на кухню и моете руки. С мылом.
На лицах девочек появилось почти одинаковое выражение. Я видела такие у учеников, которые не понимают смысла требований и поэтому предполагают, что сделают все по-своему, авось прокатит.
— Что-то не так? — приподняла бровь я.
— Барышня, миленькая, не гневайтесь, я не перечу, да только сколько ж это мыла переведется?
— Мыло барское, какая тебе разница?
— Намаешься с этим мытьем по десять раз, — выпалила Стеша. Ойкнув, закрыла рот ладонью.
— Продолжай, я не сержусь, — подбодрила ее я. — Но мне казалось, что руки помыть легче, чем грядку вскопать.
— Воля ваша, барышня, сколько ж их раз на дню мыть-то придется. Коли работы нет, еще туда-сюда, однако ж вы нас не прохлаждаться берете. То курятник, то огород, то воды али дров принести, то забежать варево проверить. Каждый раз руки мыть прикажете?
Я открыла было рот объяснить про микробов и тут же закрыла его. Покачала головой.
— Не пойму я вас. То хотите, чтобы хозяин вас признал, а то ленитесь ему честь оказать.
Они глянули друг на друга почти испуганно.
— Хозяину? — переспросила Акулька.
— Конечно. Дедушка любит, чтобы в доме чистота и порядок были и чтобы к съестным припасом только вымытыми руками прикасались.
— В первый раз слышу, — проворчала себе под нос Стеша. — Акулькин батюшка сколько примет знал, а такого не говорил.
— Зато он говорил, что хозяин в каждом доме свой, со своими привычками, — ответила ей Акулька, но в ее голосе тоже прозвучало сомнение.
— Именно, — поддакнула я. — Тетушка моя вон дом запустила, хозяина не уважила, и чем дело кончилось?
Девочки испуганно заохали, синхронно приложили ладонь сперва к груди, потом к губам и ко лбу.
— Да неужто сам он старую барыню топором? — ахнула Акулька.
— Сам не сам, но не предупредил и убийце позволил безнаказанно скрыться, — не сдавалась я. — Вас, может, и пожалеет по первости, но, сами же знаете, наказывать хозяин умеет. Может еду испортить, а то и животом заставить маяться.
Я помолчала, давая им осмыслить сказанное, и продолжала:
— Уличную работу и домашнюю в одной и той же одежде не делать. Если курятник почистили или там сорняки повыдергивали, а потом надо посуду помыть, в дом зашли и переоделись. — Не дожидаясь, пока они возразят, дескать, не во что переодеться, добавила: — Платья старой барыни я вам выдам.
— Не подходит корове золоченое седло, — буркнула Стеша.
Акулька толкнула ее в бок и затараторила:
— Спасибо за милость, барышня, но чересчур это щедро. Да и не подобает девкам с барского плеча платья носить.
— Засмеют.
— Это не милость, а униформа, — нашлась я. — Слыхали, как в богатых домах кучеров и привратников в кафтаны с золочеными галунами обряжают? Чтобы все богатство хозяина дома видели.
Марья Алексеевна закашлялась. Я сделала вид, что не заметила.
— Как деревянные полы правильно мыть, я вам завтра покажу. А пока — все понятно? Повторите.
— Руки мыть каждый раз, как с улицы приходишь. Лапти снимать, поршни надевать. Для дома специальная одежда, — оттарабанила Акулька.
— Вот и хорошо. Сейчас мойте руки, с мылом, и Герасим вас проводит в девичью, располагайтесь там, вещи свои оставьте. — Я кивнула на узелки под лавкой, явно появившиеся вместе с девочками. — Решите, кто из вас сегодня будет посуду мыть и кухню после готовки, а кто стирать. Я за платьями схожу.
Герасим торопливо закивал, но с места не сдвинулся, видимо, опасаясь за свои лапти.
Когда я вернулась на кухню с двумя старыми платьями, девочек там уже не было.
— Ой, Глаша, повеселила ты меня! Дедушка за чистотой следит! А Герасим почему без кафтана с золочеными галунами ходит? — поддела меня Марья Алексеевна.
Почему-то ее подколки совершенно не показались мне обидными. Я рассмеялась:
— Ничего, справим и Герасиму униформу. Дайте только срок хозяйство поднять.
Она посерьезнела.
— Люди, конечно, судят о хозяйке по прислуге, так что хвалю. Но не переусердствуй.
— Пыль в глаза пускать не буду, — заверила ее я. — Но и тащить на кухню куриный помет на подоле юбки тоже не дело.
Подходя к девичьей, я услышала:
— … правду бают, странная она… Но вроде не злая.
— … говорят, ейный жених сбежал, она умом и тронулась…
— … тетка-то ее сама как сова лесная была, чужих не любила…
Я встряхнула платья, чтобы ткань хлопнула, подчеркнуто тяжело шагнула. Половица скрипнула под моими ногами, голоса стихли.
Пусть сплетничают между собой, так уж люди устроены. Главное, чтобы работали как следует.
Поминальный ужин близился к концу. Если не случится какой-то пакости напоследок, скоро можно будет расслабиться и наконец отдохнуть. Весь остаток вчерашнего дня мы с Марьей Алексеевной провозились на кухне, да и сегодня пришлось проснуться еще до рассвета, чтобы успеть с хлебами и пирогом, проверить холодец.
