Стрельцов поперхнулся.
— Глафира Андреевна! — Он потряс головой, будто пытался вытряхнуть из памяти мои слова. — Будучи совершенно согласен с вами по сути высказывания, не могу согласиться с его формой.
Голос его прозвучал небрежно, но взгляд оставался слегка ошалевшим. А может, и не слегка.
— Если вы найдете более приличествующее барышне описание вот этого, — я указала на ворох документов, — буду вам очень признательна. Потому что у меня нет других слов.
Обгорелые, пропахшие дымом бумаги мешались с покоробившимися от влаги, хоть и просушенными. Записи экономки, пусть и не тронутые пожаром и потопом, выглядели не лучше — разрозненные листы, которые она не потрудилась сшить, корявый почерк, тут и там то жирные пятна, то кляксы чернил.
Стрельцов глубоко вздохнул.
— Я бы сказал, что эти документы демонстрируют вопиющее небрежение делами и неудавшуюся попытку то ли отвлечь внимание, то ли уничтожить нечто, не предназначенное для посторонних глаз. — Он вдруг широко улыбнулся. — Хотя должен заметить, что ваша формулировка при всей ее неизящности отличается редкой выразительностью.
Щеки зарделись. Чтобы сменить тему, я приподняла двумя пальцами лист, на котором не то ели борщ, не то пытались кого-то убить.
— Если тетушка допускала, чтобы дела велись в таком виде, убийца явно не Савелий и не экономка, — не удержалась я. — При таком, с позволения сказать, учете можно воровать, пока от дома не останутся одни стены.
Зато я снова становлюсь главной подозреваемой. Обнаружила, в каком состоянии дела, психанула да и двинула тетушку по голове первым, что под рукой оказалось. А почему под рукой оказался топор, а обсуждение дел началось, когда старушка уже приготовилась ко сну, — ну так когда всплыл бардак в делах, тогда и началось.
Я взяла со стола еще один листок.
— Куплен цыбик лучшего хатайского чая у купца Потемкина, заплачено 525 отрубов. Вышло 57 фунтов чая, пришелся фунт по 9 отрубов 23 змейки. Один фунт рассыпан, собранный с пола с сором отдан дворнику. Остальное убрано в комод под замок.
Я подняла взгляд на Стрельцова, пытаясь переварить прочитанное. Пятьсот двадцать пять отрубов! Генеральша говорила, что на шестьсот я смогу безбедно прожить год. Неужели чай настолько дорогой?
— Воля ваша, но то, что было в комоде, походит на лучший хатайский чай не больше, чем я на крокодила.
Стрельцов подавил улыбку.
— Смею заверить, что вы совершенно не похожи на крокодила. — Он вынул из моей руки листок. — Судя по дате, покупка совершена два года назад.
Я наконец пересчитала фунты в нормальные единицы. Выходило, что в цыбике было около двадцати трех килограммов чая.
— Даже если все в доме, включая Герасима, гоняли чаи с утра до ночи, должно бы еще остаться. А если там была та гадость — то осталось бы почти все.
— Возможно, ваша тетушка решила, что хатайский чай стал не такой, как во времена ее молодости, — со стариками это часто водится, и продолжала его пить. — Стрельцов пожал плечами. — Однако я не знаю купца Потемкина.
— Может быть, она решила сэкономить? Поэтому не взяла у Кошкина?
— Нет, это далеко не самая низкая цена на чай. Не чересчур высокая, но и на экономию не списать.
— Значит, либо купец продал подделку, либо экономка обманывала тетушку.
— Либо и то, и другое. Вот, посмотрите. Куплен пуд коровьего масла за шестнадцать отрубов. Или вот, сальные свечи по восемнадцать отрубов за пуд. Это цены в городских лавках. В деревне все дешевле минимум на четверть, а то и вдвое.
— Я вообще не могу взять в толк, почему это нужно было покупать, — призналась я.
Я успела пожить в деревне достаточно, чтобы помнить — там до сих пор во многом натуральное хозяйство, а в эту эпоху и подавно.
— Получить молоко, масло и сало можно и от собственного скота, однако во дворе только куры и лошаденка.
Стрельцов развел руками.
— Я надеялся, вы ответите мне на этот вопрос.
— Я не помню.
Он кивнул, и по выражению лица было не понять, сочувствует ли мне исправник или осуждает. Я вздохнула и потерла лоб. От цифр рябило в глазах и начинала болеть голова.
— «Пала корова от неизвестной скотьей хвори. Во избежание дальнейших убытков проданы прочие коровы и две телки за восемьдесят отрубов. Скотница уволена за небрежение и ради экономии средств».
Вот и ответ, почему молоко и масло покупалось.
— Все же сколько это — «прочие коровы»?
Я пролистала обгорелые листы, но так и не нашла. Зато нашла «Списаны недоимки жителям села Чернушки из-за града, побившего рожь на пяти десятинах». Или вот еще…
— «На поле пшеницы за сосновым оврагом обнаружен закрут, — вслух прочитала я. — Послан Фомка к отцу Василию, однако тот отбыл в город к благочинному, а после убыл в Осинково к умирающему. Пока ждали священника, прошли дожди…»
Я недоуменно посмотрела на исправника.
— Крестьяне верят, что закрут или залом — узел на пуке колосьев — завязывают колдуны, чтобы свести с кого-то порчу. Любой, кто коснется его или пройдет мимо, примет эту порчу на себя. Поэтому срезать залом обязательно зовут священника с молитвой.
— Но это же бред!
Стрельцов пожал плечами, будто говорил: мы с вами это понимаем, однако что поделать.
— «…прошли дожди три дня кряду, отчего пшеница полегла и почернела. По сбору урожая недобрано пять четвертей пшеницы до ожидаемых двенадцати с десятины». «Из-за протечки крыши в амбаре испорчено пять пудов муки». Да это не имение, а тридцать три несчастья!
— Которые очень трудно проверить задним числом. Скот уже продан неизвестно кому, пшеница уже сгнила, мука выброшена. Якобы выброшена. — Он вздохнул. — Глафира Андреевна, я очень вам сочувствую, но нельзя же до такой степени не интересоваться собственными делами!
Наверное, он прав. И все же у меня не поворачивался язык обвинять девочку, не справившуюся с горем. А вот с ее теткой я бы поговорила. Как и с приказчиком и с экономкой. Но ни до кого из них сейчас не дотянуться — по разным причинам, и это только усилило раздражение.
— А вам не приходило в голову, что иногда просто нет сил? — огрызнулась я. — Что только осознание греха удерживает от… От того, чтобы перестать непонятно зачем коптить небо — но думать, видеть, жить просто невыносимо, и остается только…
Я махнула рукой. Попыталась встать из-за стола — слишком резко, голова закружилась, я пошатнулась.
Стрельцов подхватил меня под локоть.
— Иногда жить — слишком больно, — негромко сказал он. — Когда начинаешь думать — а стоило ли бороться, если одно испытание сменяется другим и кажется, будто этому не будет конца.
Почему-то мне стало стыдно. Да, я разозлилась не за себя — за Глашу, но все же этот человек тоже пережил такое, чего никому не пожелаешь.
— Меня удержала мысль, что Господь ничего не делает зря и, значит, моя жизнь еще зачем-то нужна ему. Как и ваша. — Он улыбнулся и добавил совсем другим тоном: — Возможно, для того, чтобы мы вместе разобрались в этом, как вы изволили выразиться, «армагеддоне в борделе».
— Это действительно станет эпическим подвигом. — Я была ему благодарна за легкость, с которой он сгладил неловкость внезапного откровения. — Но я надеюсь, что у Господа на уме не только это.
Я встретилась с ним взглядом. В груди потеплело, а сердце отчего-то понеслось вскачь. Нельзя же так, я же взрослая женщина, а не шестнадцатилетка! Раздражение на себя только добавило румянца на щеки, я торопливо опустила глаза. Стрельцов выпустил мой локоть, прокашлявшись. Сделал вид, будто снова заинтересовался документами, однако пальцы его зависли над столом, выдавая, что мысли его тоже где-то не здесь.
Неловкость развеяло явление Марьи Алексеевны.
— Хватит глаза над бумагами портить.
Стрельцов натянул на лицо безупречно вежливое выражение. Генеральша стояла в дверном проеме, потрясая листом бумаги.
— Там Гришин вернулся, вот отчет.
Мы с исправником потянулись за ним одновременно. Генеральша фыркнула и сунула бумагу мне в руки.
