— Да. И недавно появилась ускоренная регенерация после травм.
— Вторая мутация. Вам повезло. Вы знаете, что вторая мутация намного сильнее первой? Всегда. И прогрессирует намного быстрее.
— Серьезно? Нет, не знал. Моя нога…
— Пуля уже в капсуле, организм ее изолировал. Скоро сможете бегать. Я же говорю, вам очень повезло.
— Мда. Бегать. Мне не долго осталось… Есть ощущение, что я не успею проверить, правы вы, или нет.
Мы оба помолчали. На улице, где-то подальше, вновь захлопали выстрелы.
— А вас… Заразили?
— Да.
Поскольку доктор не продолжал, то я снова спросил.
— Но разве можно заразить выборочно определенного человека?
— Можно. — неохотно ответил он. — Есть препарат, повышающий восприимчивость к первичной, «агрессивной» мутации. И есть определенное фокусное расстояние установки, в нем излучение сильнее, чем везде.
— Но вы можете говорить, а большинство зараженных не могут…
— На самом деле способность говорить теряют только процентов шестьдесят зараженных. Остальные ей просто не пользуются. Она им не нужна.
— И… как это? Что с вами происходит?
Я подумал, что он не ответит, но он заговорил после паузы.
— Ярость. Злость, которую ты не можешь контролировать. В камере помогают препятствия. — он провел рукой по решетке. — Если решетки убрать, я на вас накинусь, наверное. Не смогу удержать себя в руках. Еще приглушаются чувства. Пропадают, с каждым днем их остается всё меньше. Все становится неинтересно, не важно. Кроме ярости. Мне даже сейчас сложно говорить с вами — неинтересно. Приходится сильно заставлять себя.
— И что будет в итоге?
— Думаю, через несколько дней я окончательно потеряю способность контролировать свои мысли, потеряю интерес к обычным вещам. Мне и так повезло, что он остался пока. Чтобы интерес к жизни задержался так долго, так бывает всего в семи процентах случаев. Так что мы оба везучие.
— Установку можно взорвать?
— Можно. — пожал плечами он. — Это на самом деле хрупкое оборудование. Защитный кожух снаружи крепок, а внутри все хрупкое.
— Зачем они запускают установку каждый день в одно и то же время? — я не знаю, зачем я спрашивал, но любопытство во мне жило.
— Не знаю. — Доктор сел на пол. — Мне все равно. Уже всем все равно.
— Постойте! — отчего-то заторопился я. — Есть ли лекарство? Вы продвинулись в его создании?
— Нет никакого лекарства. Нет, и не будет.
— А Санни вот уверен, что будет.
— Санни? — Марк поднял голову, и постарался улыбнуться. — Все зовут его Шеф. Он просто отказывается принять правду. Отказывается понять, что он по факту уже ничем не управляет, и ничего уже не решает. И это не заражение, это у него в голове.
— Черт! — я в бессилии стукнул кулаком по бетонному полу. Злость во мне клокотала, затмевая боль. — Надо все прекратить! Но решетки мне не открыть без инструмента или ключа…
— У меня есть ключ. — равнодушно отозвался доктор, укладываясь на пол камеры.
Я застыл.
— У вас есть ключ от решеток? А можете мне его, пожалуйста, одолжить? — спросил я дрогнувшим голосом.
Я задал два глупейших вопроса. Ага, как же. У доктора есть ключ, но он им не воспользовался. Излучение его ломает, вот и все. И тут доктор сел, глядя на меня.
— Попробуйте вы. Мне все равно. Меня уже не спасти. Не хочу ничего. А вы — попробуйте. Хуже все равно не будет.
Он что-то достал из-за пояса брюк, и небрежно кинул в мою сторону. Я посмотрел на пол, по которому, позвякивая, проскользил ключик серебряного цвета, и застыл в сантиметрах от моей решетки. Доктор повернулся ко мне спиной, и лег на пол.
Я рванулся по полу к решетке, все еще не веря своим глазам. Протянул руку, благо квадраты в решетке это позволяли. Схватил ключ, и втянул руку с добычей к себе, в клетку. Предательски дрогнувшей рукой вставил ключ в скважину снаружи, повернул. Замок легко щелкнул, и решетка отворилась. Я быстро прикрыл ее, помня о зараженном, зашедшем к нам в гости.
Так. Я свободен. Надежда нахлынула на меня волной, и расплескалась о мою простреленную ногу. Так, что там сказал врач? Что я скоро смогу бегать? Вторая мутация сильнее первой… Да уж, это я и сам почувствовал, если честно. Раны на мне заживают уже не как на собаке, а намного быстрее. Ну что же, остается только попытаться встать…
Я оперся спиной о стену, и начал постепенно вставать, опираясь на здоровую ногу. Сразу закружилась голова. Где-то на улице опять начали стрелять, очередями, разрывая тишину нашей тюрьмы. Ничто так не подстегивает, как даже мизерная возможность жить в том момент, когда ты уже почти смирился со смертью. Я выпрямился у решетки, осторожно перенес вес тела совсем немного на больную ногу, и поразился — нога заныла, заболела, но совсем не так, как я себе представлял. Я встал на обе ноги. Да, больно. Но, судя по всему, я уже даже могу идти!
Я оглядел коридор, потом открыл свою дверь, и выглянул в сторону лестницы. Увидел только ступеньки, уходящие куда-то выше. Ладно, пора. Но прежде чем уйти, я подошел к решетке доктора Хайне. Не вплотную, помня что он говорил об агрессии.
— Спасибо, доктор. Я… кину ключ на пол, рядом с вами. Я думаю, что вам нужно отсюда выбираться. Никто не заслуживает такой смерти, в клетке.
Доктор ничего не сказал, даже не повернулся в мою сторону. Я постоял немного, потом кинул ключ в его камеру. На всякий случай в угол, подальше. Лежащий на полу, герр Хайне даже не пошевелился. Ну что же, мы все делаем свой выбор. Я зашагал по коридору, хромая, но с удовольствием ощущая, что нога меня слушается. И перед предпоследней камерой остановился. В ней, в самом углу, сидел Штефан.
— Штефан. — позвал его тихо я, холодея от мысли о том, что я только что закинул в клетку доктора ключ, который, скорее всего, подходит и к камере Штефана. — Штефан, ты меня слышишь?
Вместо ответа тот, кто раньше был Штефаном, рванул с места ко мне, при этом опершись на явно сломанную и окровавленную лодыжку, и чуть не упав. Если бы я стоял ближе к решетке, то он бы меня достал. Удар тела о решетку двери камеры заставил меня инстинктивно отшатнуться. Штефан ничего не говорил, как и почти все зараженные. Только тянулся ко мне руками, убивая меня взглядом. Я сбросил с себя оцепенение и ужас. В голове столкнулись две мысли: «я не могу его так оставить», и «у меня нет никакого оружия, чтобы прекратить его мучения». Мелькнула третья, немного трусливая мысль: просто уйти, может Санни и прав, и скоро будет лекарство. И Штефена почему-то вылечат. Мне стало стыдно врать самому себе, и я эту мысль прогнал.
— Штефан, дружище. Я не могу тебе помочь. Извини. Но я попробую закончить то, что мы начали. — прошептал я зараженному, который в ответ только тянулся и тянулся ко мне руками. Слезы полились из глаз сами, неожиданно, и я ничего не смог с этим поделать.
Ступеньки вывели меня в короткий Т-образный коридор. С одной стороны — закрытая дверь, скорее всего ведущая наверх. С другой — распахнутая дверь на улицу, где только начинается утро. Утренний свет я не спутал бы ни с чем. Пятясь назад, глядя на наружную дверь, я дошел до двери наверх. Тихо повернул ручку, и сперва подумал, что дверь заперта. На улице опять грохнул выстрел, одиночный. Я дернул ручку сильнее, и дверь вдруг подалась. Оказывается, она просто плотно захлопывалась. Сразу за дверью была еще одна лестница, вверх, как я и думал. Стараясь не шуметь, хромая, я поднялся выше. Коридор, шесть дверей по обе стороны от него, две из них открыты. Есть тут кто? И если есть, то люди, или зараженные? Хотя мне, в принципе, было все равно — на меня нападут и те, и другие.
Я прокрался до первой открытой двери, заглянул вовнутрь. Тут явно спальня. Четыре кровати, сейчас пустые. Пару шкафов. Стол почти у самой двери, на столе остатки еды, и ценная находка — нож. Я схватил нож в руку, чувствуя себя хоть как-то вооруженным. Оглянулся вокруг, но больше ничего интересного не увидел. Тихо ступая босыми ногами (которые, кстати, начали ощутимо подмерзать на бетонном полу), прошел до второй открытой двери. Так, тут что-то вроде комнаты дежурного. Стол, два железных шкафа, даже старый диван, явно притащенный откуда-то. И на диване — какая-то груда. Присмотревшись к груде, я вдруг увидел нашу форменную куртку. Еще не веря своему счастью, шагнул ближе. Да, тут наши со Штефаном вещи: куртки, ботинки, сумки. Даже разгрузочные жилеты.
