— Но если мы об этом знаем… — начал было Пинчот.
— Самое обидное! — рявкнул Рузвельт. — Мы все знаем, все понимаем! И он знает, что понимаем! Но в то же время нас ткнут носом в нашу слабость, и изменить ничего нельзя. Уж точно не сейчас, когда никто кроме русских не умеет проводить такие вот трансляции по всему миру.
В кабинете повисло тревожное молчание, которое лишь через пару минут решился нарушить один Пинчот. И то только как друг.
— Тедди, а что говорят про Элис? Что этот варвар хочет, чтобы ее отпустить?
Взгляд Рузвельта немного прояснился.
— Мы отправили официальный запрос, и русские ответили, что она может вернуться в любой момент. Правда, сама Элис сказала, что хочет задержаться на пару дней… Но главное, что с ней все хорошо.
— Это не может быть обманом? — сразу подобрался Рут.
— С ней Смитти, именно он шифровал сообщения, — пожал плечами президент. — Не думаю, что такого человека, как он, можно сломать.
— Интересно, зачем она осталась? — Рут сам не заметил, как задумался в голос, потом бросил быстрый взгляд на президента, но тот, к счастью, его не услышал.
Вот и хорошо, некоторые вещи совершенно не стоят того, чтобы говорить их вслух.
Глава 23
Передачу из Сакраменто сегодня слушали не только в Вашингтоне. Николай Александрович вместе с семьей и испортившейся погодой перебрался в Зимний и теперь сидел в кабинете с видом на Неву и задумчиво смотрел на только что замолчавший приемник. Он, конечно, надеялся на успехи Макарова, но следить за ними вот так, практически вживую, было очень странно и непривычно.
Раньше-то даже с телеграфом новости с полей сражений могли добираться несколько дней, за это время обрастая деталями и пониманием, что стоит за ними, чего стоит ждать дальше, кого наградить и кого наказать. А сейчас — все слишком быстро, слишком резко. Все нужно продумывать и просчитывать именно самому. Готовил ли его Бог к тому, чтобы возглавить страну в столь сложный период на границе эпох?
— Что думаете? — Николай оглядел собравшихся вокруг него людей.
Чем дальше, тем больше он понимал ценность умных и сильных сторонников, которые могли помочь сдержать и направить этот неудержимый бег времени. Военный министр Сахаров, который не сломался после первых поражений в Маньчжурии, а наоборот, сумел вовремя заметить и поддержать поднятую Макаровым победную волну. Стальной министр внутренних дел Плеве — говорят, на него опять готовили покушение, но он все так же бодр и полон сил. И министр финансов Коковцов! Человек, который смог в отличие от своего предшественника сохранить относительную самостоятельность и в то же время продолжить денежную политику, заданную еще Александром II. Кто-то скажет, и что тут такого? А Николай бы попросил указать еще хоть одну страну в мире, где почти тридцать лет без изменений держатся цены на все основные товары.
— Вы про то, — кашлянул Сахаров, — как передачи Макарова вяжут одной нитью старую Америку и крупных промышленников?
Было видно, что военному министру хотелось поднять близкие ему военные вопросы, но в то же время он точно знал и что интересует прежде всего самого Николая.
— Не только их, — добавил Плеве. — Вашингтон — Ротшильды, Карнеги — он связал не только их, но добавил к этой паре еще и внешних партнеров САСШ вроде Лондона и Парижа. И как будто бы прямо это не говорится, но послушаешь такую передачу и невольно задумаешься о том, что на самом деле родину продают не те, кто встанут под знамена чужаков в Калифорнии, а Белый дом и Уолл-стрит.
— А ведь они на самом деле приносят немало пользы Англии и Франции? — уточнил Николай.
— Конечно, — кивнул Плеве. — Вашингтон наступает нам на пятки по продажам зерна, давно обошел по стали и чугуну Лондон и медленно но верно расчищает себе место на рынке более дорогих и сложных товаров. Находись Штаты в Европе, и отнюдь не кайзер стал бы самой большой угрозой для английской торговли. Однако Америка все-таки в другом полушарии, и сам наш мир ограничивает их возможности и желания.
— То есть, — уточнил Коковцов, — они просто зарабатывают, как все вокруг. И как всех, кто зарабатывает, это вынуждает их ориентироваться на других крупных игроков, а Макаров противопоставляет это интересам самого американского народа, так?
— Верно. Увы, сейчас просто нельзя действовать по-другому. Начнешь вкладывать больше денег в страну и тут же потеряешь продажи. Прикроешь своих производителей пошлинами, и свои же покупатели порвут тебя на части за то, что у них дома все стало неожиданно дороже.
— Мой прадед вполне справлялся с этими задачами, — хмыкнул царь.
— Николай Павлович после того, как вместе с братом проводил парад в Париже, мог себе позволить и не такое. Но вспомните, чем все закончилось даже для него, — прикрыл глаза Плеве. — Крымская война и позор Парижского мира. Остановился — плати кровью, исключений нет. Возможно, когда все народы мира повзрослеют и пропадут те, кто будет позволять другим жить за свой счет, все сможет измениться. Но, наверно, не на нашем веку.
— Тем не менее, — задумался царь, — простые люди думать об этом не станут. Они найдут подтверждение всему, что сказал Макаров, в обычной жизни, а поверив в часть, смогут поверить и в остальное. Скажу честно, подобная полуправда кажется мне очень опасной. Гораздо более опасной, даже чем даже республиканские идеи.
— Я вижу эту полуправду уже десятки лет на наших улицах, — не согласился Плеве. — Людям подкидывают простые решения и простых врагов… Вот только теперь это зловоние вылилось еще и на чужие улицы. И скажу честно: не очень правильно радоваться боли и горю, но я рад. Рад, что наши враги, вливающие миллионы в наши беспорядки, теперь тоже изопьют из этой чаши. Ха! Мне даже интересно сравнить свои успехи и то, как уже они будут справляться со своими бузотерами или даже бомбистами.
— Кстати, насчет беспорядков, — встрепенулся Николай. — Мне раньше докладывали, что Санкт-Петербург волнуется, но последние недели все тихо. Что-то случилось?
— Начиналось все с неурожая прошлых лет и инфляции. Из-за дополнительных трат на войну мы впервые за долгое время печатали в разы больше денег, чем раньше, и цены начали расти, — вздохнул Коковцов. — Однако после Токийского мира ситуация стабилизировалась. Мы даже смогли вернуть расценки 1903 года, в основном за счет тех свободных денег, что привозили вернувшиеся из Маньчжурии солдаты и добровольцы. Подкрепленные победами да товарами из Инкоу и Китая восточные рубли здорово нам помогли.
— И восточный хлеб, — добавил Плеве.
— Разве мы что-то возили оттуда? — удивился царь.
— Главное, что не возили туда. И уже одно это снизило угрозу голода в центральных губерниях. А еще переселенцы, которые собираются опять же на восток по программе Петра Аркадьевича Столыпина. Да, их пока еще не так много, но… Хлеба больше, ртов меньше, люди видят, что с каждым днем становится чуть легче, и они обретают веру в Россию.
— А еще повышенные зарплаты на всех военных заводах, — добавил Сахаров. — Нам пришлось срочно пересматривать расценки, чтобы Обуховский и Сестрорецкий заводы не остановились.
— Кажется, вы обещали прибить за это Шереметева и Нератову, — хмыкнул Плеве.
— Сначала да. Один утащил с собой тысячи людей двойными выплатами, как будто в Бессарабии и Польше своих рук нет. Вторая без всякого зазрения совести повысила зарплату до того же уровня и начала открывать новые линии, привлекая все больше и больше рабочих. Другие заводы после каждого такого призыва были вынуждены простаивать иногда по несколько дней, пока к ним приходил хоть кто-то, чтобы заново запустить сборочные линии. И то — без знаний, без опыта и так не самая большая скорость производства падала в несколько раз. Пришлось вмешиваться.
— И мне, — добавил Николай, которому в свою очередь понадобилось немало воли, чтобы не дать решить проблему самым простым способом, прикрыв краник Путиловского.
