— Удивительно, но свет сперва счел Анастасию Павловну себялюбивой кокеткой. Но то ли все мы, включая ее мужа, поначалу были слепы, то ли тяжелая болезнь действительно что-то изменила в ней. В ее любви к мужу столько самоотверженности, и он платит ей таким же глубоким чувством.
Он помолчал, словно размышляя о чем-то. Я тоже молчала: настроение испортилось совершенно.
— Помните, мы говорили об испытаниях, посылаемых нам Господом? — вдруг негромко спросил Стрельцов. — Может быть, он делает это для того, чтобы укрепить нас? Как под молотом кузнеца из куска железа рождается прекрасный клинок… Вы ведь тоже изменились после пережитых испытаний.
Я вздохнула, не зная, смеяться мне или плакать. С одной стороны, то, что он сейчас говорил, было… слишком уж личным. Как когда он признался, что в какой-то момент устал цепляться за жизнь, или как когда вспоминал слова матери о «пушечном мясе». С другой…
— Пока я чувствую себя отбивной, а не заготовкой для прекрасного клинка, — попыталась отшутиться я, но все же не выдержала и добавила куда тише: — А вам было бы приятно, если бы вас сравнили с князем Северским?
— Я искренне считаю князя и княгиню самыми выдающимися людьми нашего уезда. Возможно, и всей Рутении. — Он улыбнулся краем рта. — Однако должен признать, что далеко не всякое сравнение с Виктором Александровичем порадовало бы меня. Все мы небезупречны, и князь тоже.
Стрельцов развернулся ко мне всем телом, поймал мой взгляд.
— Глафира Андреевна, простите мою оплошность. Будь я дамским угодником, сразу сообразил бы, что дамы не любят, когда их сравнивают с другими дамами. — Он вздохнул, и я не выдержала — улыбнулась, таким смущенным он выглядел.
— Позвольте мне быть откровенным. Вы — не заготовка для клинка. Вы уже — прекрасный клинок. Мы знакомы совсем недавно, и все же я успел увидеть вас растерянной, напуганной, разгневанной — но ни разу не видел сломленной.
Кажется, мои горящие щеки сейчас подожгут повозку.
— Потрясение, которое раздавило бы кого угодно — юной барышне остаться без опекунши, одной против целого мира, — заставило вас проявить силу духа, которой может похвастаться не каждый мужчина.
— Вы… преувеличиваете, — выдавила я.
— Нисколько. Если Варенька переймет от вас хоть малую толику вашей стойкости, я буду спокоен за ее будущее.
— А как же моя привычка развращать юных барышень? — не удержалась я.
Он дернул щекой.
— Сколько еще вы будете припоминать мне ту ошибку?
— До тех пор, пока мне не станет совершенно все равно, что вы думаете обо мне, — призналась я, сама не понимая зачем.
Он рассмеялся.
— Тогда надеюсь, что всю оставшуюся жизнь.
Я не удержалась от ответной улыбки. Воображение тут же нарисовало, как я потрясаю клюкой перед лицом совершенно седого — но все такого же прямого и стройного — графа с воплем «Опять ты про разврат!».
Коляска резко накренилась — колесо попало в яму. Я взвизгнула, мигом забыв все дурацкие фантазии. Стрельцов, свесившись с лошади, подхватил меня за локоть, помогая удержаться на сиденье.
— Прощенья просим, барышня, — сказал Гришин. — Как развезло дорогу, так она и засохла.
— Ничего, — вздохнула я, возвращаясь в реальность. — Спасибо, Кирилл Аркадьевич.
Еще бы об общих внуках замечталась!
— Я начинаю думать, что князь не так уж не прав, когда говорит о шоссе на манер данелагских, — заметил Стрельцов небрежным тоном.
— Кажется, я буду голосовать за, несмотря на расходы, — поддакнула я, мысленно благодаря его и дорожные колдобины за возможность сменить тему.
19
Князь сам вышел нам навстречу. Стрельцов поклонился.
— Как официально, Кирилл Аркадьевич, — улыбнулся ему Северский.
— К сожалению, сейчас я к вам в роли официального лица.
— И догадываюсь почему. Рад вас видеть, Глафира Андреевна, и еще сильнее рад тому, что ваше здоровье явно пошло на поправку.
Я присела в реверансе.
— Благодарю вас, ваше сиятельство.
— Пойдемте. Мы с сестрой как раз вас вспоминали.
Незлым тихим словом, судя по всему.
— Даже не знаю, что вам на это сказать, ваше сиятельство.
Князь улыбнулся, будто предвкушая нечто интересное.
— Софья говорит, что в последний раз видела вас совсем ребенком. Так что, похоже, вам придется знакомиться снова.
Я последовала за ним, в душе надеясь, что князь не поклонник дамских боев в грязи. Не походил он на такого, но я слишком мало его знала.
Княгиня улыбнулась мне. Вторая дама, сидевшая в гостиной Северского, выглядела его матерью, а не старшей сестрой. Высокая, сухощавая, она не казалась красивой — жесткие, острые черты, так хорошо подходившие ее брату, для женщины были слишком резкими. Но все же было нечто притягательное и в этом чересчур резком для женщины лице, во внимательном умном взгляде.
— Софья, познакомься с нашей соседкой, Глафирой Андреевной Верховской.
Еще один реверанс.
— Да, пожалуй, действительно нужно знакомиться заново, — сказала Софья, и под ее внимательным взглядом я почувствовала себя первоклашкой.
— Глафира Андреевна, Софья Александровна Белозерская, моя сестра.
Титула у нее, значит, нет. Впрочем, мы же не в столице, вряд ли в небольшом уезде на каждом шагу можно встретить графов да князей. Выходит, я прямо-таки в высшем обществе вращаюсь. Удивительно, что все эти титулованные особы снизошли до девицы с напрочь загубленной репутацией.
Анастасия порывисто поднялась навстречу мне, обняла одной рукой — на второй устроилась малышка.
— Глаша, как я рада, что вы нашли время нас навестить! Я хотела послать за вами, но подумала, что у вас слишком много хлопот, чтобы разъезжать по гостям.
По сравнению с испытующим взглядом Софьи или ядовитым языком Ольги Крутогоровой это было так необычно и тепло, что я едва не прослезилась. И плевать, что Белозерская поджала губы.
— Вы слишком добры ко мне, Анастасия Павловна.
— Не стоит. Мне кажется, молодые дамы должны помогать друг другу. Я знаю, что такое разбираться с хозяйством практически в одиночку. У вас куда больше земель, а значит, хлопот, чем у меня. И все же вы приехали. Я рада.
Она указала мне и Стрельцову на кресла. Северский уселся на диван, между дамами. Я мысленно ругнулась: минуту назад я ощущала себя первоклашкой, сейчас — студенткой перед экзаменационной комиссией.
Ну и ладно. Как будто это первый экзамен в моей жизни! И, готова поспорить, не последний. Разве что в этот раз цена ошибки — не отметка в зачетке и стипендия, а кое-что посерьезнее.
Впрочем, впечатление экзамена мигом рассеяла Аленка. Поймав мой взгляд, она улыбнулась, показав два зуба, и я не смогла не улыбнуться ей в ответ. Малышка ткнулась матери в плечо, словно застеснявшись, потом снова посмотрела на меня, на Стрельцова и заерзала, будто просясь с колен. Княгиня спустила ее на пол. Девочка оглядела гостей снизу вверх и поползла к Стрельцову. Двигалась она довольно шустро, несмотря на то что ползала, судя по всему, совсем недавно — не на четвереньках, а подтягиваясь на руках.
Исправник посмотрел на ползущую к нему малышку так, будто к нему катилась граната без чеки. Кажется, он даже дышать перестал. Только поджал ноги, когда девочка потянулась к его запыленному сапогу. Аленка, не растерявшись ни на секунду, двинулась за его ногой, явно намереваясь обследовать заинтересовавший ее сапог.
— Зря ты пускаешь ребенка к гостям, — негромко заметила Софья. — Во-первых, могут сглазить. Во-вторых, ребенок должен знать свое место.
— Она знает свое место, — спокойно ответила княгиня. — И будет знать и впредь. А сглаза я не боюсь.
Софья снова поджала губы, но, похоже, решила не развивать тему при посторонних. Стрельцов, поняв, что малышка не собирается от него отставать, подхватил ее под мышки. Поднял осторожно, будто хрустальную вазу. Аленка захныкала было, но, когда он бережно пристроил ее у себя на коленях, тут же потянулась к золоченой пуговице мундира.
