— Несомненно, — согласился Киноварный.
Его рука машинально поглаживала острую бородку, глаза помутнели, и он ушёл в себе, точно в лесные дебри. Наконец, Поверенный медленно, словно черпая мысль из колодца, начал излагать:
— Малоизученные узы лешего и Ладо будет твоей станцией отправления. Ладо находит себе сразу и стража, и связь с миром разумных существ. Лешие обладают малой свободой в своих действиях. Воля Ладо подчиняет его, и раб не мыслит об ином существовании, кроме служения дереву. По моему разумению, ты как чаровник, не обделённый талантом и умом, способен изменить взаимоотношение с Ладо. Привести их от паразитизма к симбиозу. Равноправный союз… Надобно разработать теорию, сверить данные о похожих изысканиях.
Киноварный захлопнул записную книжку и достал свои угловатые часы. Так, он намекал на окончание беседы.
— Довольно поздно. У нас обоих выдались тяжёлые деньки.
— Спокойной ночи, сударь, — пожелал Лев, уходя, как всегда, с терзающей неудовлетворённостью.
— Кое-какой совет напоследок, Лев, — окликнул Киноварный. — Удели внимание снам. Возможно, там скрыта подсказка.
И без того сны Льва были насыщены яркими красками. Каждое утро он просыпался в серой яви. Свет лучины в его коморке многократно тусклее, чем свет, гуляющий по изумрудной листве дерева на холме.
Лев не первую седмицу чувствует себя точно не спавшим. Накопленную усталость и остатки сна трубочист пробовал смывать ледяной водой. Не получалось. Собственное отражение никак не радовало мальчика. Своей взлохмаченностью он начал походить на дворнягу Репья. Сажа на щеках и руках въелась окончательно. Запущенный вид Льва отмечали многие, и даже Вий теперь признавал в нём настоящего трубочиста.
Может, потому от Льва шарахаются в коридорах башни. И причина вовсе не в проказах Аскольда Миронова. К слову, травля и подлости над стратой Ветра поутихли. Вьюны немного расслабились, и без общего врага извне участились склоки внутри корпуса.
Новым утром вьюны в очередной раз схватились с друг другом на уроке Палиши.
— Люди на лёгкой стадии искристого недуга способны навредить себе и окружающим, — учитель, как всегда, морщила нос, будто учуяла неприятный душок. — Их судьба незавидна. Даже обычная прогулка по набережной Златолужья представляет для них смертельную угрозу. Не задумываясь, они могут зацепиться за скол в пространстве и непроизвольно выплеснуть оттуда энергию. При подобной стадии таких людей отправляют на стабильный Осколок, где они проводят остаток жизни.
— Тюряга для тронутых, — сказал в пол Захар. Староста всегда занимал последний верстак, чтобы незаметно посапывать или же отвешивать похабные замечания. — Эй, нюня, тебе туда путь заготовлен.
Вий и Лев обернулись, гадая, кому обращались слова.
Захар уставился в спину Клима. Прибитая поза давала понять, что тот понимал смысл придирок старосты.
— Отправляйся сам, пока не сбрендил, как папаша, — продолжал давить Захар.
— Что за чушь он городит, Клим? — нахмурился Вий.
Робкий вьюн молчал, его губы подрагивали.
— Ой-ёй, даже дружки не знают, почему внук владельца фермы трётся среди вьюнов, — лыбился Захар. — Учитель, прошу слово!
Палиш на просьбу старосты дала неохотно разрешение.
— Мой старший брат летом батрачил в Кленовом долу. Он слыхал про то, как там один «искристый» дом взорвал.
Учитель согласно закивала:
— Я изучала происшествие в том Краю. Жуткий и до чего же глупый случай. Один самоучка, довольно-таки способный, возомнил себя ткачом. Он пренебрёг всеми симптомами. В итоге его вспышка разрушила дом и убила несколько человек. Сам же недоткач мучился в образованном им изломе больше дня, до тех пор, пока из соседнего края не приехал витязь.
— Что же сделал тот витязь? — вырвался вопрос у Вия.
Лев, глядя на Клима, понял, что не готов услышать ответ. Робкий вьюн вжался в обшарпанную столешницу.
— Выход один — умертвить, — сухо отрезала учитель. — Искристую болезнь не повернуть вспять. Предать смерти и последующему позору, дабы другим не повадно было. Недаром царский указ запрещает самообучение чарам. И всё же находятся неграмотные деревенщины, коим не даёт покоя слава ткачей. Итак, хватит на сегодня. С завтрашнего дня у вас начнутся занятия в «тихой» камере.
Палиш покинула кабинет, словно искала эту возможность с начала занятия. Вьюны вяло засобирались, после обеда их ждала грязная работа в мастерских. И только староста казался довольным собой. Его настрой передавался подхалимам.
— Чего уставился, слуга? Все должны знать, что если нюня заискрится, то нужно бежать от него подальше.
— Искристый недуг — это не зараза и не передаётся по родству, тупица, — выдал с соседней парты Пимен. — К тому же Клим поспособнее тебя в учёбе. Я бы держался подальше от вас, остолопов. На урок Палиши вы лишь спать приходите.
Клим благодарно посмотрел на Пимена. Тот редко называл его по имени.
К нарастающей ссоре присоединились близнецы Гур и Лир.
— Если хочешь дальше преспокойно дрыхнуть на уроках, то не задирай Клима или кого другого из страты, — посоветовал Гур.
Захар картинно задрал нос и развернулся спиной ко всем. Вероятно, он думал, что своим поведением показывает всем, что ему безразличны угрозы. Однако остальная страта сочла его действия как попытку бегства.
Льва радовала новая роль команды в страте. В последнее время она стала костяком отпора от Захара и его подхалимов. Большинство вьюнов тянулись к ребятам, и влияние старосты уменьшалось с каждым месяцем.
Стыд вновь напомнил трубочисту о пропусках тренировок.
— Вечером катаем на пруду, — Вий наскоро нанёс удар по совести Льва. — Первыш говорит, нам каток нужнее. Слаженность рождается в постоянных тренировках.
— Холодина же, — фыркнул Пимен.
— Есения и Зоря изъявили желание испробовать свои новые лезвия, — предупредил Льва Вий.
— Раз Первыш верит в нас, так нечего его подводить, — встрепенулся Пимен.
— Быстро же настрой у тебя меняется, — подметил Гур.
— С дворянами связываться себе дороже, — предостерёг Вий.
— Гляжу, что после Ряженья ты перестал соблюдать собственное правило, — не унимался Пимен.
Сорока не единственный, кто заметил шрам на плече Вия. К тому же из самого Златолужья до него дошли слухи о стычке детей и опричников. С тех пор Пимен зарёкся узнать у Вия о погроме скудельницы. Кучерявый вьюн же стойко переносил расспросы. Как заверял он Льва: лучше забыть ночь Ряженья и молить Праотцов, чтобы всё рассосалось само собой.
— Я не претендую на княжеское приданое, — объяснил Пимен. — Сорока высоко не летает. Но вдруг у ваших подружек есть подружки-дочери фермера иль фабриканта средней руки, тех самодовольных болванов, что кидали в меня грошом за газету. Эй, чего вы глядите как на прокажённого? Будто сами не задумывались, сколько милых сердцу барышень вокруг вьются…
Ступор приятелей вызвал у Пимена нервный смешок:
— Эх, рановато начал ваше просвещение. Жаролёд выдавил всё из ваших черепушек. Ничего, через годик вы у меня выпрашивать будете коробку сладостей и красивую безделушку. Ведь Собор — это кладезь завидных невест, а Кагорта — первая сваха на Осколках, — заговорщицки прошептал Пимен. — Половина богатых папань не отправляли бы сюда дочерей, если бы не мечтали обзавестись выгодными связями.
Дурашливая речь Пимена затронула потаённые струны в душах четырнадцатилетних подростков. На щеках Вия, к удивлению Льва, заделался румянец.
— У тебя есть шоколад? — резко спросил Клим.
— А у тебя есть четвертина златого?
— Д-дороговато, — посмурнел робкий вьюн.
— Наше предприятие по поиску редких в Соборе товаров связано с множеством рисков, — похвалился Сорока. — Оттого и цена такая.
— «Ваше»? — засомневался Клим.
— Перед вами всего лишь шестерёнка отлаженного механизма… Хотя могу узнать у главного о поблажках вьюнам.
Пимен достал из сумки плетёный футляр, в котором спал трёхногий ёжик, и приложил к уху. Сонный комок иголок недовольно захрюкал.
