— А иглу с нейротоксином под сидением распознать не можешь, — пожал плечами он. — Если бы я хотел тебя прикончить — ты был бы уже мертв. Магия — не панацея, есть сотня способов справиться с великим волшебником и прикончить его быстрее, чем он сообразит, какое чародейство поможет в моменте. Например, яды — в том числе многокомпонентные, каждый ингредиент которого по раздельности не распознается. Или лазерное оружие, или — ультразвуковое оружие, или — обычная человеческая подстава, к примеру — медовая ловушка, или шантаж кого-то из близких… Это я к чему? К тому, что «Эль Корсар» облажался, и про это уже знают все Скоморохи Государства Российского. Кстати! Я один раз облажался тоже. Представь себе — орки засрали мне всю округу! Они просто доконали меня, ей-Богу, вынудили заключить перемирие и даже договориться о дружественном нейтралитете и сотрудничестве.
— Орки? — удивился я. — Засрали?
— Ну, мы как-то бодались с Бабаем Сарханом. Я сделал ему великолепную улыбку, может, видал — радужная, во все тридцать два… Или сколько там у орков зубов?
— Ха-а-а-а, — мне стало дико весело. — Это серьезно — вы?
— Ну, ты с ним общаешься же иногда? Передай привет от Цегорахова и скажи, что я попросил его почаще улыбаться. Посмотришь на реакцию оркского князя! — он явно гордился собой. — Чего так смотришь? Цегорахов, Меркурьин-Гермесский, Локин, Шеогоратский — в принципе, можно еще пару десятков имен накидать, все равно подавляющее большинство народа прикола не поймет, даже скучно… Вот назовись я Шутовым, Плутовым или Акробатовым — тут уже начнут поглядывать подозрительно…
— Слушайте, — сказал я. — Шутов-Плутов-Акробатов! Куда мы нафиг едем?
То есть фактически я видел, куда мы едем: за пределы крепостных стен. Но пояснения требовались! А то плавали — знаем, чем все в итоге может обернуться.
— А! Ну, не нравятся ей Палаты, — развел руками скоморох, опасно убрав их от руля. — Ей хотелось попроще. Потому за тобой я заехал, а не конвой с танками и военными магами! Инкогнито — слыхал про такое?
— Ага, — сказал я. — И бус с моими опричниками за мной инкогнито тащится. Офигенная конспирация!
— О, ну это мелочи. В преддверии Народного Собора тут за каждым вторым не то, что бус с опричниками, колонна броневиков катается. Успокойся. Давай музычку, что ли, послушаем…
И включил магнитофон. Из динамиков играло вроде как что-то иностранное, но вместе с тем — прорывались и знакомые русские словечки. Музыка была с рваным ритмом, и текст казался удивительно противным, непонятным, похожим то ли на чернокнижные заклинания, то ли на бурзгаш или — на детский лепет. Исполнитель в каждую фразу приплетал маловразумительные «шнейне», «ватафа», «пэпэ» и еще какую-то стремную бодягу.
— Это что еще за дичь? — я удивленно глянул на скомороха. — Это ж мозг взорвется нафиг! Что он несет? На каком языке?
— Народный снажий певец Говнист! — с ухмылкой ответил Шеогоратский. — Его сейчас молодежь слушает.
— Я молодежь, — сказал я. — И я не слушаю. Убери эту муть, а?
— Нет проблем! — сказал он и включил Вивальди — «Времена года».
Дальше мы ехали под струнно-смычковое великолепие и производили на редких бредущих по тротуарам и обочинам пешеходов самое интеллигентное впечатление. Через минут пятнадцать жилая застройка кончилась, за окном замелькал лес. «Урса» легко пробивалась сквозь снежные переметы, которые тут и там мешали проезду. Если бы в прошлый раз Шеогоратский не привел меня в лабораторию к отцу — я бы уже занервничал: все-таки как-то далековато! Но я доверился ему полностью, хотя после слов об иголке с нейротоксином и просканировал телекинезом сиденье, пол и все остальные поверхности: он блефовал, никакой иголки там не было. Ну, или я не нашел.
Впереди среди стволов деревьев в ночной снежной тьме я увидел теплый желтый свет. Машина попетляла еще немного по лесу, и за поворотом дороги предстала живописная усадьба, настоящий терем: срубной, трехэтажный, из огромных бревен, с черепичной крышей и резным крыльцом. Никаких стен или тына вокруг усадьбы тут не было, в них и нужды не имелось: эфир бурлил и волновался от титанической мощи охранной магии по периметру этого райского уголка.
Я увидел отца — в огромном меховом тулупе, валенках и шапке-ушанке он стоял на крыльце со снежной лопатой. Завидев машину, Федор Иванович взмахнул рукой, приветствуя. Рукавицы-трехпалки дополнили его матерый, исконно-посконный образ, и, если честно, таким он мне нравился больше, чем в замызганном кровью белом халате.
Стоило мне выйти из машины, как царевич крикнул зычно, через весь двор:
— Сын приехал! Пойдем, пойдем скорей, мамка уже блины печет, тебя ждем! Давай, давай, скорей иди в дом, замерзнешь ведь в своей кацавейке!
Один куртку «обдергайкой» называет, второй — пальто «кацавейкой»… Я щелкнул пальцами, создавая блуждающий огонек, теплый и живой. Потом — еще и еще раз, и запустил их в полет вокруг себя. Кацавейка, не кацавейка — не замерзну! Маг я или не маг? И пошел через двор, искренне улыбаясь. Все-таки я был рад его видеть, пусть он и не лучший отец в мире.
Ну, и он меня — тоже. Широкими шагами царевич пошел навстречу, хрупая снегом под валенками, и, кажется, хотел обнять, но увидел огоньки, хохотнул, снял трехпалку, плюнул на пальцы и — пш! пш! — потушил мои огонечки!
— А теперь иди, обниму, сына! Тут — можно! — и впервые за жизнь заключил меня в свои медвежьи объятья.
* * *
Мама — в простом красном сарафане поверх белой сорочки, молодая, очень красивая и разрумянившаяся, поставила на стол тарелку со стопкой тонких блинчиков, отец перетащил самовар с подоконника — огромный, золотого цвета, с медалями — и расставил стаканы в серебряных подстаканниках.
Мне даже неловко стало за свой официальный костюм — так тут у них все было по-домашнему. Я мигом снял пиджак и телекинезом отправил его на вешалку в коридоре. Следом за ним полетел и галстук, так что мне оставалось только рукава закатать и верхнюю пуговицу расстегнуть, даже — две. В общем, я стал почти похож на нормального человека.
— Волшебник! — сказала мама. — Мишка, знаешь, как я тобой горжусь? Просто ужас!
И вдруг села рядом и обняла меня, и я положил ей голову на плечо и почувствовал тот самый запах, из детства! Мама пахла ванилью, медом и свежестью, какая бывает от только что постиранного и выглаженного белья. И у меня в глазах защипало, честное слово.
— Ма-а-ам, я тебя люблю, — мне пришлось сделать усилие над собой, потому что в горле встал ком, и говорить было тяжко. — Я… Блин, я очень-очень рад, что ты теперь с нами!
Она уже плакала всерьез и слез не скрывала: вытирала их полотенцем, да и все. Отец звенел посудой, тактично делая вид, что очень занят.
— Мне Федя все рассказал, что с тобой было, и объяснил, почему так… О-о-ох! — она наконец отложила полотенце. — Я его чуть не убила, если честно!
— Я ему полжизни в морду хотел дать, — признался я. — Но когда узнал, в чем дело, и ради чего все это, то…
— Перехотел? — улыбнулась мама, смахивая ладонью не желающие останавливаться слезы.
— Нет, ну почему… Злиться перестал, это да, — сказал я. — Но что касается в морду…
Отец обернулся и заявил:
— Хорошо удар поставлен у нашего сына, Дашка. Просто отлично. Так мне прописал, что мама не горюй!
— Да ладно! Вы, отец родной, тоже деретесь так, что уруки позавидуют! — я даже лицо потрогал, в тех местах, где по нему родительский кулак прошелся. — Мам, он реально сильно бьется! У тебя муж — дробительная машина, а не человек! Но есть у него одна фишечка, которая его ка-а-пельку менее крутым делает. И я ее просчитал — и как дал!
— Ой, дурни! — она сначала смотрела на нас растерянно, а потом рассмеялась, легко, заливисто, так, что в комнате сразу светлее стало.
Ну, и мы тоже не удержались. Смеялись на троих, как сумасшедшие, пока неловкость не ушла, и плакать совсем не перехотелось. А потом взялись за блины и за чай, и за варенье, и за сметану, и за жареное сало на сковородке. Я больше на сало налегал, если честно, потому что я не сладкоежка. Мне, чем конфету — лучше котлету!
