Конечно, я видел, что маме иногда было со мной странно. Ну, а как иначе? Я ж был мелкий, а теперь — здоровенный! Она прямо про это сказала и постоянно повторяла, что я вообще красавчик, но верить в этом вопросе мамам, как я понимаю — не самый лучший вариант, если хочется получить объективную картину. Мы начали обсуждать все на свете, и мама интересовалась про учебу, планы и про девушек тоже.
— Очень хорошенькая у тебя смугляночка, мне Федя фотографии показывал… Из хорошей семьи? Мне она очень понравилась! У вас все всерьез, или гули одни? — строго посмотрела на меня всамделишная и настоящая цесаревна.
— Всерьез, после колледжа поженимся, — безмятежным тоном заявил я. — Чтобы распределили на службу в один город. Если женатые — то в разные места распределять не должны, закон такой. А семья там уважаемая, авторитетная, с определенной репутацией… Кстати, Федор Иванович, послушайте, а мы думаем к Риковичу в Сыскной приказ проситься. Как думаете, он Эльку возьмет?
Федор Иванович, который после моих слов про женитьбу подавился вишневым вареньем и теперь вытирал его со своей бороды полотенцем, глянул на меня со странным выражением лица:
— Куда возьмет? — спросил он явно растерянно. — Зачем?
— Ну, на службу. В Сыскной приказ! Ты же в Поисковом батальоне служил, верно? Дмитрий — в штурмовых частях, Василий… В ВВС? — я не так, чтобы очень знал биографии моих дядьев.
— В понтонно-мостовом батальоне, под Читой, тогда и инициировался вторым порядком, кстати, — ответил отец. — То есть службу Государю и ты, и Ермолова…
— … Кантемирова… — поправил я.
— … какая теперь разница? — не смутился царевич. — Ты же в курсе пертурбаций на Кавказе? Вот! Но это сейчас не важно. Суть в том, что вы оба хотите в Сыскном приказе служить, я правильно понял? Оборотень тебя не напугал?
Увидев мой скептический взгляд, Федор Иванович расхохотался:
— Жена! — сказал он. — Знаешь, какой у нас сын? Настоящий боевик! Дерется и воюет, как тысяча чертей, на рога целые города ставит, но до сих пор никого не убил! Этим можно гордиться, а? У меня даже некоторая ревность имеется: смог бы я сам его так воспитать или нет?
— Ты поручил его воспитание Кощею! — мама ткнула его кулачком в бок, точно так же, как Элька иногда тыкала меня. — Это же додуматься надо было! А потом отправил в детдом!
— Но результат-то вот он! — развел руками отец. — И да, я сам себя поедом ел все эти годы… Но или так — или отдать его упырю. Магия такая штука, Даша… Слова для магов очень важны. Давши слово — держись, а не давши — крепись! И да, я — большой дурак, что попался в Хтони в ловушку, и никто кроме меня не виноват. Но что сделано — то сделано, и, слава Богу — все закончилось. Так что ответ на твой вопрос, сын — да! Да, Эльвиру твою обязательно возьмут, и вы обязательно попадете в Сыскной приказ в одно подразделение и служить будете по-настоящему, так, что тошно станет. Есть желание на этом поприще подвизаться — вперед и с песней, никаких проблем!
Мама хмурилась, смотрела то на меня, то на него… А потом спросила:
— А что дальше будет? Что будет, если ты не станешь царем? Что будет с нами? Мне и царицей-то представить себя страшно, не терплю я эти Палаты, дворцы… Мне вот здесь — хорошо, с вами, у печки, в лесу, среди елочек. Ну, какая из меня царица, Федя? Блины буду послам иностранных государств печь?
— Ну, во-первых, не царем, а Государем, мы же в двадцать первом веке живем! Царей у нас официально уже давно нет. Во-вторых — блины у тебя просто замечательные, и если хоть одна иностранная морда посмеет это оспорить — я этому ближнему или дальнему зарубежью мигом устрою массовые беспорядки и коллективное помешательство. А в-третьих — ничего мы не будем делать, просто — уедем из Александровской Слободы и вместо Грозных станем Рюриковичами. Я продолжу работать в Ученой Страже, лучше меня с этим никто не справится. Миха женится, будет в Сыскном приказе служить, а потоми откроет наконец свой книжный магазин в Ингрии… А ты мне еще детей родишь. А? Хорошо же будет! Я обещаю…
— А если — в цари? — гнула свое мама. — Что тогда?
Федор Иванович ничего не ответил, он нахмурился и потер лоб. Он молча сидел минуты две, наверное, а я в это время блины со шкварками наворачивал, потому что политика — политикой, а так вкусно поесть когда еще удастся. Мамины блины — это вам не пюрешка с котлеткой из столовки!
— Не хотелось бы, если честно, — вдруг признался цесаревич. — Ужас как не хочется быть царем! Братьев своих я сильно люблю, но они у меня — капитальные балбесы!
Он сказал это — и захлопал глазами, и замолчал на секунду, а потом выдал:
— Гос-с-споди, как же хорошо, когда есть кому это сказать честно и прямо, как на духу! Дашка, Миха… Как же мне вас не хва-та-ло!
Последние слова он просто выкрикнул и тут же ухватил маму за талию и усадил ее себе на колени, а мне растрепал волосы на голове. И выглядел он абсолютно счастливо. А говорил при этом страшные вещи:
— Если царем станет Дмитрий — у нас будет большая война. Мы схлестнемся с чжурчжэнями всерьез и вроде как за дело. Потому что вытеснить пару миллионов неугодных представителей оппозиционных кланов в Россию — это даже не подлость, это — натуральное скотство и прямой враждебный шаг. Как говорят в земщине, с больной головы на здоровую! Богдыхан просто взял — и ткнул горящей головней в медвежью берлогу. Два миллиона человек должны были перейти Амур! Просто представьте масштаб событий на Дальнем Востоке! Наш Государь ситуацию перевернул с ног на голову одним своим появлением. Знаете, что он сделал? Он внушил изгнанным кланам три простых тезиса: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» Выжег эти слова каленым железом в мозгу каждого мужчины и каждой женщины из этих миллионов — и развернул обратно. И Богдыхану стало тошно, и до сих пор ему очень тошно… Но Государь лежит в настадрене, этом эльфийском ящике, почти мертвый, потому что два миллиона человек — это…
— Это выше человеческих сил, — сказал я. — Это слишком даже для Грозного.
— Понял, да? — кивнул отец.
— Мы не всемогущие и не всеведущие, — тяжко вздохнул я. — И хорошо. И слава Богу!
— Истинно так! — кивнул он. — А Дмитрию хочется отомстить. Он считает, что пострадал престиж богохранимого отечества! Димочка хочет принудить Цзинь к вассалитету, силой оружия обложить их данью и назначить лояльного Богдыхана. У него и кандидат есть. Кандидатка… Дима — мужик хороший, но настоящий дуболом в таких вопросах. Он знает, что мы победим в течение пары лет, это неизбежно. И знает, что все это знают — наши, чжурчжэньские, авалонские, османские вообще — все. И никто не сможет нашей победе помешать. А полмиллиона потерянных солдатских жизней в перспективе для него — ну, такое. Необходимые издержки. Нас двести миллионов, всех не перестреляют. И вообще — бабы новых нарожают.
— Фу, — сказала мама. — Сам бы кого-нибудь родил, этот твой Димочка. Нам такой царь-государь не подходит. Как будто еще не навоевались!
— Вот! — прищелкнул пальцами Федор Иванович. — Чжурчжэней придавить нужно, это понятно. Но не так. И не сейчас! А по-умному, примерно через год или полтора… Хорошо подготовленным отрядом военных опричных магов, при хорошей ментальной поддержке и господстве в воздухе рвануть в Кайфын, стырить Богдыхана, доставить в Россию и осудить его к чертовой матери судом скорым и правым здесь, в Александровской Слободе! Вот это будет финт ушами, как говорит наш общий знакомый Бабай Сархан!
— А так можно? — вытаращился я. — В каком смысле: стырить Богдыхана?
— Стану Государем — увидишь, — ухмыльнулся отец. — Но если шапку Мономаха наденет Василий, то мы проглотим это оскорбление от чжурчжэней. И авалонскую дрянь с упырями и всем прочим — тоже проглотим… А знаете почему? Потому что мы будем земщину ликвидировать. Потому что — экономически нецелесообразно!
— Ужасы какие ты, Федя, говоришь! — мама наконец выпуталась из его объятий и стала убирать со стола. — А можно как-то, чтобы и ты царем не был, и без войны, и без всего вот этого вот? Я, конечно, девушка простая, сибирская, из глухой Хтони, но знаю, что в земских городах и деревнях сто пятьдесят миллионов человек живет! Они и есть — Россия, а не…
