— На подсрачник поспорили!- раздался голос из ковра, в котором не было ни капли раскаяния. — Не, ну, а чо? Шалость удалась!
— Удала-а-ась? — лицо Резчика не предвещало ничего хорошего.
Он взвалил скрутку с ковром на плечо и пошел по коридору, сделав мне приглашающий жест. Я, сверкая бляхой Сыскного приказа, шествовал рядом с ним, давая понять всем, оказывающимся у нас на пути официальным лицам, что ситуация под контролем.
— Знаешь, Гхашорчик, чем ты будешь заниматься ближайшие две недели? — нежным тоном спросил огромный черный урук. — Чистить акха багронк в Химерарии. Вместе с твоими подельниками-головорезами!
— Че, если с пацанами — то не западло, че… Хотя нету у вас Химерария теперь, дядя! — прозвучало это угрожающе, конечно.
— У тебя носа скоро не будет, племянничек. Слива вместо него образуется, — пообещал Бабай.
Мы уже вышли на улицу и шествовали как раз в сторону слободского зверинца, туда, куда я не попал с экскурсией. Орка вовсе не смущало, что он в одной футболке и джинсах, ему было плевать на холод. Ну, а я что? Я огонечки закрутил вокруг себя и грелся. Идти было километра два, внутри периметра крепостных стен, так что время поговорить у нас было:
— Так вот, что касается Химерария — так у меня и там товарищ нашелся, понимаешь? Здесь мне Миха помог, там — другой уважаемый человек… — трепался Бабай, обращаясь вроде как к орчонку в ковре.
— Какой-такой человек? — в подковерном голосе впервые послышалось беспокойство.
— О! Тот самый человек и пароход, который вас в Читинском лагере воспитывал, помнишь? Очень опытный педагог… Он у нас тоже — землевладелец и аристократ, у него крупная юридика, и потому на Госсовет ему явиться было нужно как депутату. А тут вы, такие смелые, на подсрачники спорите и казенных химер изводите! А там, между прочим, не только казенные химеры, но и кое-кто из наших ордынских товарищей под прикрытием, соображаешь, чучело?
— Пан-атаман, а может не надо — человека и парохода? Он когда пароход — такой стремный! — Гхашора, кажется, проняло.
— Что, щенок, ссышь, когда страшно⁈ — обрадовался Бабай.
— Йа-а-а? Да вы че! Да я! — ковер затрясся и едва не выскочил из рук у орка. — Да кто ссыт? Я его придушу голыми руками! Дайте двух!
Главный ордынец не растерялся и стал сдавливать скрутку покрепче, пока вопли не прекратились.
— Во! — Бабай наконец глянул на меня. — У нас с Серафимычем спор был про гуманную педагогику и интерактивные методы обучения. Я ему говорил, что с нашими гребаными папуасами это не сработает, и хрена с два он их чему-то вменяемому в пубертатный период научить сможет. А драконище уперся и настаивал: мол, нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики… Эм-м-м-м… Педагоги с высшей квалификационной категорией!
— И чего, и чего? — заинтересовался я, почти переходя на бег, потому что черный урук шагал действительно широко.
— А сначала я был прав, он после первого урока до последней крайности дошел, аж дым из ноздрей валить начал! Но потом взял себя в руки, подышал, даже, кажется, помолился и… — орк сделал драматичную паузу и тряхнул своей черной шевелюрой.
— И? — поторопил его я.
— И обернулся в дракона, и лекции читал в таком обличии! — расхохотался орк. — И ты знаешь… Гуманная педагогика заиграла новыми красками! И занятия происходили у них интерактивней некуда… Со спецэффектами и файершоу. Представь себе, эти малолетние дикари даже эволюцию от революции научились отличать!
— Эволюция — это долгая и постепенная хренотень, — промычал Гхашор из ковра. — А революция — это когда ХЕРАК! И все не так и по-другому! Дядя, не отдавай нас дракону! Он этого… Про египецкие гробницы начнет читать и воздвигание храма пресвятой кому-то там, а это оч-стремно!
— Это Уолт Уитмен вообще-то, дремучее ты существо! — вздохнул Бабай. — Поэзия Винланда! Он вас культурно просвещать пытался… И вообще, заткнись там, тебе силы скоро понадобятся, работы будет — хоть жопой жри!
Дошли мы минут за пятнадцать. Стеклянный купол Химерария увидели издалека, он возвышался над малоэтажной застройкой исторической части Александровской Слободы, сияя под зимним солнцем. Это массивное здание из бетона, бронестекла и стали само по себе являлось крепостью и размерами уступало только Палатам — дворцу Государя. Мощная геометричная конструкция с узкими окнами и толстыми стенами, пропитанными магией, защищала не своих обитателей от внешнего нападения, а наоборот — весь город от угрозы, которая таилась внутри. Там содержались настоящие монстры! Поэтому заявление Гхашора о том, что «нет больше Химерария» звучало, конечно, очень самонадеянно и амбициозно.
Как связана Орда, уруки и химеры — еще предстояло понять, но по всему выходило: для Резчика происходящее было делом очень личным. И заключалось оно не только и не столько в распоясавшихся орчатах, которые, похоже, сотворили настоящую диверсию… Почему я так решил? Да потому, что у входа Химерарий на широком бетонном крыльце толпились опричники, спасатели, жандармы. Но внутрь не проходили!
Они бы и хотели пройти, но крепкую стальную дверь им перекрыл один безмятежный провинциальный рыжий учитель. Ему, как и уруку, побоку был мороз, он немножко прохаживался туда-сюда в коричневом клетчатом костюме и, делая интеллигентные жесты руками, спокойным голосом пояснял:
— Однако, не переживайте, ситуация локализована, оружие применять не требуется, все решится без вашего вмешательства… — увидев нас с Бабаем, он указал в мою сторону: — Вот и Сыскной приказ прибыл, дело как раз в их юрисдикции, потому как несовершеннолетние пропали и были объявлены в розыск на территории сервитута, в транспорт погрузились в юридике, а сейчас находятся в опричнине. И я никого из вас не пущу внутрь, пока безопасность детей не будет гарантирована!
— Я — командир Слободского жандармского дивизиона! — шагнул вперед великий и могучий дядька в генеральской зимней форме и с заснеженными бакенбардами. — Вы не смеете преграждать мне путь!
Его зычный рык звучал весьма внушительно. Но на Георгия Серафимовича впечатления не произвел.
— А Я — УПОЛНОМОЧЕННЫЙ ПО ПРАВАМ РЕБЕНКА ПРИ ТРИУМВИРАТЕ! — рявкнул Пепеляев в ответ, и глаза у него загорелись потусторонним огнем, а лицо тут же стало похоже на морду доисторического хищного ящера. Но — в мгновение ока дракон снова обрел человеческие черты, и рыжий педагог в обычной своей интеллигентной манере заявил: — Так что — очень даже смею. Просто послушайте меня внимательно еще раз, господин генерал-майор и примите к сведению: пока несовершеннолетним угрожает опасность — никто из ваших людей в Химерарий не пройдет.
— Всё, всё! — громогласно заявил Бабай и помахал свободной ручищей, привлекая всеобщее внимание. — Последнего поймал. Нормально. Сейчас мы пойдем загонять химер в стойла. Я — потому, что это МОИ гребаные папуасы. Ты, Серафимыч, — потому что уполномоченный, и у тебя нет другого выхода. А Миха… Ну, просто ему не повезло, он хороший и отзывчивый парень, и вообще — представитель Сыскного приказа. Он у нас будет для солидности! А потом папуасы станут убирать говно из проходов.
Похоже, оркского князя слободская жандармерия хорошо знала и потому перед ним расступилась. Генерал-майор при этом прорычал, тряся бакенбардами:
— О вашем самовольстве, господин походный атаман, я сообщу на самый верх! И о ваших дружках — тоже!
— Шо? — удивился урук. — Расскажешь цесаревичам про то, что орочьи детишки зверяток из клеток выпустили и те по всему Химерарию понасирали? И не стыдно тебе триумвирам такой чушью мозги парить? Тебе ж целый уполномоченный сказал: нормально все будет! И вообще — тут Сыскной приказ рулит, потому как трансграничное дело… Покажи им блямбу, Миха?
И я показал жетон, понимая, что вляпался в реальную дичь. Но, на удивление, это подействовало! Спустя какую-то минуту мы уже заходили внутрь.
* * *
Бабай вытряхнул из ковра орчонка, и мы увидели тощего, жилистого, покрытого бесконечным количеством боевых шрамов и изжелта-синих гематом урукского пацаненка: лохматого, свирепого и неукротимого. Если бы он был человеком, я бы дал ему лет четырнадцать или около того. Но пацан являлся стопроцентным, настоящим черным уруком: серокожий, клыкастый, с безумными глазами — как полагается пацанам этого племени.
