И началось. Видар, с его знанием местности и чудовищной прагматичностью, вступил в спор с отцом, чья тактика была выверена веками ратных традиций. Они двигали по карте мелкие фигурки, вырезанные из кости и дерева, обозначающие отряды духов.
— Бросок через Ледяные пустоши — чистое самоубийство! — гремел отец. — Там нет укрытий, а стужа выморозит душу даже из призраков до того, как они дойдут до цели!
— А ждать, когда они сами нападут с фланга, пока мы будем топтаться здесь — это не самоубийство⁈ — парировал Видар. — Это не дуэль, князь. Это зачистка. Нужно бить быстро и жестко, пока они не сообразили, что мы вообще здесь.
— Но безрассудная скорость губит армию вернее вражеских клинков!
— А глупое промедление губит весь мир!
Они спорили до хрипоты, их голоса, один — раскатистый и властный, другой — холодный и острый, сливались в единый гул стратегического диспута.
Я слушал, впитывая каждое слово, каждую мысль. Это был столетний дуб, говорящий с ураганом. И оба были по-своему правы.
И вот, в самый разгар этого жаркого, но необходимого спора, мой коммуникатор на столе тихо завибрировал. Сигнал от Веги. Короткое сообщение: «На месте. Ждем указаний».
Все напряжение, вся сосредоточенность на надвигающемся апокалипсисе на мгновение отступили, уступив место чему-то теплому и трепетному. Я поднял голову, прерывая спорщиков.
— Отец, — сказал я, и мой голос прозвучал мягче. — Отвлекись ненадолго. Мне нужно тебе кое-что показать.
Он обернулся, на его суровом лице читалось недоумение, но он без слов последовал за мной.
Мы вышли из приемной и направились по знакомому, тысячу лет не менявшемуся коридору. Я вел его в ту часть дворца, что когда-то была наполнена смехом и радостью. К двери, на которой все так же висела вырезанная из дерева кукла-оберег.
— Ты помнишь эту комнату, отец? — тихо произнес я, останавливаясь перед ней. — Помнишь, кто тут когда-то жил?
Отец замер. Его призрачная рука непроизвольно потянулась к резному дереву, но не коснулась его. В его глазах, всегда таких твердых, мелькнула тень давней, незаживающей боли. Он потерял не только меня, но и свою маленькую дочь.
— Зачем ты привел меня сюда, Мстислав? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала вековая усталость.
— Ты сейчас увидишь, — я улыбнулся, мне безумно хотелось посмотреть на его лицо в следующий миг. И я толкнул дверь.
В комнате, мягко освещенной множеством светильников, стояли Вега и… Настя. Моя сестра. Современная девочка в простом платье, с огромными, полными любопытства и легкого страха глазами. Она увидела меня и чуть успокоилась.
— Брат! — позвала она, но тут ее взгляд упал на отца.
А тот остановился на пороге, словно вкопанный. Его могучее тело, казалось, на миг лишилось силы. Глаза князя, широко раскрытые, были прикованы к девочке. Он жадно вглядывался в нее, и по его призрачному лицу пробежала судорога немого изумления. Он увидел ее. Увидел ту самую девочку, что уже умерла тысячу лет назад. Ту самую, чей портрет, должно быть, навсегда остался в его памяти. Они были поразительно похожи. Та же форма лица, тот же разрез глаз, те же светлые волосы.
— Настя… — прошептал он, и это было не имя, а выдох, полный боли, неверия и какой-то щемящей надежды.
Мелкая, смутившись, спряталась за Вегу.
— Мстислав, а кто это? — тихо спросила она.
— Это… твой предок, Настя, — сказал я, подходя к ней и беря ее за руку. — Очень-очень далекий. И мой отец. Князь Олег. Он… он хочет с тобой познакомиться.
Я подвел ее к отцу. Он медленно, почти боясь спугнуть видение, опустился на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне. Призрачные руки поднялись, желая коснуться ее щеки, но не посмели.
— Здравствуй, дитя, — его голос, всегда такой громовой, теперь звучал тихо и с трепетом. — Тебя… тебя зовут Анастасия?
Настя, все еще напуганная, кивнула.
— А вас?
— Меня зовут Олег, — ответил он, и на его губах дрогнула самая настоящая, хоть и печальная, улыбка. — Я… я очень рад тебя видеть.
Я стоял в стороне, и сердце мое наполнялось странным, горьковатым счастьем. Мне так хотелось поговорить с ним, расспросить о том, что было после моей смерти, как он жил, как умер. Но я гнал эти мысли прочь. На это еще будет время. Если мы выживем. А сейчас… сейчас мне отчаянно нужно было это мгновение. Эта встреча далекого пращура и его потомка, разделенных веками, но связанных кровью. Это была капля света в надвигающемся море тьмы. Капля надежды. Капля того, ради чего стоило сражаться. Я смотрел, как мой суровый отец, не отрывая взгляда, нежно говорит с робкой девочкой, и думал, что ради таких мгновений можно идти хоть в самую преисподнюю.
Я стоял у порога, прислонившись к косяку, и наблюдал. Это было зрелище, ради которого стоило ненадолго отложить карты войны и планы спасения мира. Моя сестра, маленькая Настя, замерла как вкопанная, ее глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Она смотрела на высокого призрачного воина, опустившегося перед ней на колено, и ее мозг, я видел, отчаянно пытался обработать эту информацию. «Предок». Слово из учебника истории, вдруг ожившее в полутемной комнате старого дворца.
А мой отец… Я не знал, что духи вообще способны на такие эмоции. Его лицо, веками хранившее отпечаток суровой решимости и скорби, теперь было искажено гримасой, в которой смешались шок, неверие и какая-то щемящая, бесконечная нежность. Он смотрел на Настю, и его взгляд, казалось, пил ее образ, боясь пропустить хоть миг.
Призрачный князь провел рукой по своим глазам — жест настолько человеческий, настолько естественный, что я на секунду забыл о его природе. Решил, что он смахивает слезы. Слезы, которых у призрака быть не может, но которые должны были бы быть. И, возможно, в каком-то ином, недоступном мне измерении, они и текли.
Вега, с ее всегдашней, почти сверхъестественной чуткостью, мгновенно уловила интимность момента. Она встретилась со мной взглядом, я кивнул, и она так же бесшумно, как и появилась, выскользнула за дверь, оставив нас троих — меня, отца и девочку, что была мостом между нашими мирами.
Я остался стоять в тени, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть это хрупкое, невозможное чудо. И видел, как в сначала робевшей Насте вдруг словно прорвало какую-то внутреннюю плотину. Страх и смущение сменились жадным, неудержимым любопытством.
— А вы правда мой… пра-пра-пра-пра… дедушка? — выпалила она, сбиваясь на бесчисленных «пра».
— А вы действительно воевали с монстрами?
— А это правда, что вы могли голыми руками медведя победить?..
— А как вы тут оказались? Вы же… вы же…
Она закидала его тысячей вопросов, сыплющихся как из рога изобилия. Сестра спрашивала о вещах серьезных и наивных, смешивая историю со сказками, которые, как я понимал, ей рассказывали о нашем роде.
Отец даже не успевал отвечать на них все. Но он пытался. Четко, терпеливо, подбирая слова, которые были бы понятны юной девушке.
— Да, я твой предок, дитя. Очень далекий…
— Воевал. И не только с монстрами. Со злом, что похуже любого чудовища…
— Медведя? — он усмехнулся, и в его призрачных глазах вспыхнули озорные искорки. — Бывало. Но кулаками — нет. Мечом и хитростью.
И он улыбался. Глядя на нее, он улыбался той самой улыбкой, которую я помнил с детства — широкой, немного суровой, но невероятно теплой. И эта улыбка делала его снова живым. Настоящим.
Иногда, отвечая на очередной ее вопрос, он поднимал руку и касался ее головы. Его пальцы, невесомые и холодные, как утренний ветерок, гладили ее светлые волосы. И Настя в эти мгновения замирала, вся превращаясь в слух и ощущение, блаженно жмурясь, как котенок. А потом, словно зарядившись от этого прикосновения, снова обрушивала на него шквал любопытства.
Он рассказывал ей. Рассказывал про нашу семью. Не как полководец — как отец и брат.
— Мы жили дружно, — говорил он, и его голос звучал непривычно мягко. — Шумно, весело. Твоя… твоя прабабушка, — он на миг запнулся, подбирая слово для женщины, которая была его женой, а для Насти — немыслимо далеким предком, — она пекла такие пироги, что за уши не оттащить. А твой дядя, мой брат, вечно норовил сбегать из дворца, чтобы порыбачить на Волхове.
