И вот она позвонила.
Времени-то, кажется, прошло всего ничего… День? Два? Неделя? А теперь казалось — вечность. Вечность, наполненная трупами, заговорами и звоном клинков.
— Нана осталась дома, присматривает за имением, а я… Я вот не выдержала, — продолжала она, и в ее голосе послышались нотки вины и смущения. — Так много хотела сказать… Поблагодарить еще раз… Да и просто…
Она запнулась. И в этой паузе было все. Одиночество. Тоска. И, возможно, что-то еще.
Мой мир, который секунду назад представлял собой сжатую пружину из долга, ярости и боли, вдруг с треском распрямился. Инстинкт, холодный расчет, бесконечные «надо» — все это отступило перед одним простым, ясным и невероятно сильным импульсом.
— Ни слова больше, — перебил я ее, и мой голос прозвучал резко, но не грубо. Как приказ, но адресованный самому себе. — Ты где находишься сейчас, именно сейчас?
Она, смущенная, выпалила:
— В гостинице. «Странствующий рыцарь», на Дворцовой набережной, номер…
— Понял, — снова прервал я. — Жди меня там. Сиди в номере, никуда не выходи. Скоро буду.
Я отключился, не дав ей ничего ответить. Повернулся к капитану охраны, который стоял в трех шагах, пытаясь быть невидимым.
— Машину. Сейчас же. Гостиница «Странствующий рыцарь». Без мигалок, без кортежа. Максимально быстро.
В его глазах мелькнуло недоумение, тут же подавленное железной дисциплиной.
— Ваше Величество, но протокол… После покушения…
— К черту протокол! — вырвалось у меня. Я не кричал. Просто произнес это с такой ледяной, не терпящей возражений интонацией, что он побледнел и тут же бросился выполнять.
Через минуту я уже сидел на заднем сиденье бронированного автомобиля, который резко рванул с места, набирая скорость.
Город привычно мелькал за тонированными стеклами — огни уличных фонарей, силуэты домов, фигуры редких прохожих. Но я ничего этого не видел.
В голове звучал внутренний диалог, полный яростного, почти истерического сарказма. Да, можете меня осуждать. Можете, черт возьми, кричать. Кричите. Орите на всех перекрестках, что Родина в опасности, что империя на краю гибели, что у меня на носу война с самими богами, что мир вот-вот рухнет в бездну хаоса. Кричите.
Но я, мать вашу, человек!
Простая, банальная, избитая истина, которую я, кажется, начал забывать. Я не бог, не машина, не бесчувственное орудие истории. Я устал. До чертиков. До дрожи в руках и ледяной пустоты внутри. Устал от предательств, которые жгут душу. Устал от необходимости каждую секунду быть тверже стали. Устал от одиночества на этом проклятом ледяном троне.
И я заслужил. Заслужил хоть немного душевного тепла. Хоть глоток воздуха, который не пахнет кровью и интригами. Хоть час, один жалкий час, когда я могу быть не императором Мстиславом, а просто… человеком. Которому бывает грустно и скучно. Который хочет услышать чей-то голос, не сулящий беды, а легко говорящий о чем-то житейском, обыденном, простом. Увидеть глаза, в которых нет расчета, а есть… радость. Или хотя бы искренняя тревога за меня, а не за судьбу престола.
И я, оказывается, соскучился по ней. По этой девушке с юга, с ее прямым и честным взглядом. Соскучился сильнее, чем предполагал. Сильнее, чем это было разумно.
В ее образе была та самая нормальная жизнь, которой у меня никогда не было и не будет. Она казалась спасительным глотком родниковой воды после долгого перехода по выжженной солончаковой пустыне.
Поэтому пусть весь мир катится к черту. Пусть заговорщики плетут свои сети, пусть боги копят злобу и гнев, пусть армии готовятся к маршу. Если этот мир хочет быть спасенным, то пусть подождет один вечер. Один-единственный, короткий, ничтожный вечер, пока его уставший, израненный, одинокий спаситель просто… отдыхает. Просто вспоминает, что он еще жив. Что в нем еще есть что-то иное, кроме долга и гнева.
Машина резко затормозила у подъезда невысокой, но респектабельной гостиницы, выстроенной в старинном стиле. Я вышел, не дожидаясь, когда водитель откроет дверь.
— Ждать здесь. Никого не предупреждать о моем местопребывании. Я скоро. А возможно, нет — плевать!
И, не оглядываясь на ошеломленного капитана, я по-мальчишески проворно взбежал по ступеням, шагнул в освещенный вестибюль, торопясь навстречу короткому, украденному наперекор здравому смыслу и судьбе перемирию.
Глава 18
Глава 18
Два часа. Сто двадцать минут, украденных у вечности, у долга, у надвигающейся на империю бури. Но я покидал гостиницу «Странствующий рыцарь» другим человеком. Вернее, тем же, но на время сбросившим невыносимую тяжесть короны. Воздух, пахнущий теперь не порохом и страхом, а ее духами — какими-то полевыми цветами и теплой кожей — еще кружил голову.
Слова нам действительно не понадобились. Стоило мне перешагнуть порог ее номера, увидеть ее, стоящую посреди комнаты в простом платье, с глазами, в которых смешались тревога, радость и что-то неуловимо нежное, как вся моя броня рассыпалась в прах. Она не поклонилась, не опустилась на колени. Она просто вскрикнула — коротко, беззвучно — и бросилась ко мне, повиснув на шее с такой силой, словно боялась, что я растворюсь в воздухе. И наши губы встретились.
Это была не нежность. Взрыв чувств, сметающий все на своем пути. Накопившаяся за эти дни разлуки и будто века адского напряжения страсть вырвалась наружу, сокрушительная и очищающая.
Одежда казалась абсурдным, досадным препятствием, от которого мы торопливо избавились. В тот миг не было ни императора, ни баронессы, ни войн, ни предательств. Только мы. Двое людей, нашедших друг в друге островок спасения в бушующем океане безумия.
Ее обжигающие прикосновения, ее лихорадочный шепот, сама ее жизнь, бешеным пульсом бьющаяся под моими ладонями, — все это было противоядием от яда власти и одиночества. Это была не банальная похоть. Отчаянное, животное утверждение жизни перед лицом неминуемой смерти.
И теперь я шел с Софией по ночной набережной, крепко держа ее за руку, за нами на почтительном расстоянии ползли машины сопровождения.
Пальцы девушки доверчиво лежали в моей ладони. Она шла, прижавшись плечом, ее лицо, еще не остывшее от страсти, было спокойным, безмятежным.
Я смотрел на нее и чувствовал что-то новое, огромное и пугающее, разрывающее грудь изнутри. Впервые за много лет, за долгие века, за две жизни, что выпали на мою долю, я понял. Понял, что такое любовь. В которую раньше не верил, считая слабостью, иллюзией для тех, кто может позволить себе быть слабым. Нет, это была не иллюзия. Это самая твердая реальность из всех. Та, ради которой стоило сражаться. Та, которая давала силы сражаться.
Мы вошли во дворец не через парадные ворота, воспользовались потайным ходом, что вел прямиком в мои личные покои. Тишина, встретившая нас, была иной — не зловещей, а внушающей спокойствие и уверенность, охраняющей.
— Теперь ты останешься здесь, — сказал я ей, все еще не отпуская ее руку. — Здесь безопасно.
В дверях, словно вырастая из тени, появилась Вега. Ее острый взгляд скользнул по нашим сцепленным рукам, по разрумянившемуся лицу Софии, но ни один мускул не дрогнул на ее бесстрастном лице.
— Вега, это София Ткеладзе. Ты должна ее помнить. Она будет находиться здесь. Ее безопасность — твоя личная ответственность. Вы… Я думаю, найдете общий язык. Она теперь с нами. Часть команды, часть будущей семьи.
Я видел, как София с легким замешательством и интересом смотрела на эту хрупкую с виду девушку в темной коже, чьи глаза были старее гор. И видел, как в самом глубоком, скрытом омуте взгляда Веги что-то дрогнуло. Не ревность. Скорее… понимание. Признание. Она кивнула, коротко и четко.
— Будет сделано. С этой минуты она в полной безопасности.
Две прекрасные, сильные, совершенно разные девушки. И я, стоящий между ними. На миг мне показалось, что я, быть может, заслужил эту кроху счастья. Эту точку опоры в хаосе. Но иллюзия длилась лишь мгновение.
