"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Басловяк Иван

— И ты зашла слишком далеко, чтобы можно было повернуть назад, — констатировал я без всякого осуждения. Немного сочувствия заслуживает даже самый лютый предатель. Сочувствие палача, он дорого стоит.

— Да, — выдохнула Арина, и ее слова полились быстрее, она заговорила горячо, захлебываясь слезами и давней болью. — Я стала его правой рукой. Он мне доверял. И я знала многое. О генерале Брусилове? Он любил мальчиков. У него была тайная квартира в Нижнем Городе. Разумовский подстроил так, чтобы его любовника похитили циньские лазутчики. И заставил Брусилова бросать полки в бессмысленные лобовые атаки под Цинь-Лином, лишь бы перемолоть как можно больше наших ветеранов. Ты ведь удивлялся, почему такие потери?

Я не удивлялся. Теперь — нет. Я просто кивнул, заставляя ее продолжать.

— Адмирал Корнилов? Его сын проиграл в карты целое состояние. Ему должны были отрубить руки. Разумовский «помог», а потом поставил адмирала перед выбором — или тот «теряет» секретные карты минных полей у берегов Скандинавии, или его сын станет калекой. Карты «потерялись». И Тройственный союз… О, да, его щупальца дотянулись и туда! Через торговые дома, через банкиров-посредников он финансировал партию войны при дворе короля фракийцев. Он стравливал всех со всеми, чтобы Империя все больше истощалась в бесконечных конфликтах!

Она дышала часто и прерывисто, ее грудь тяжело вздымалась, а слова вылетали сплошным, горьким потоком.

— А османы… Да, он пытался предупредить старого султана о готовящемся покушении. Хотел заработать его доверие, получить влияние на Босфоре. Но османы, глупые и заносчивые, не поверили. Сочли это провокацией. Султан умер, как и был запланировано. Помню, он тогда был в ярости. Все планы пошли псу под хвост. Как же он ругался тогда на тебя…

Она назвала еще несколько важных имен. Чиновников, военных, банкиров. Я запоминал их, раскладывая по полочкам в своей голове. Каждое имя — гвоздь в крышку ее собственного гроба.

Она говорила, как на исповеди, срываясь на судорожные рыдания, потом снова собираясь с духом и продолжая. Она раскаивалась. Искренне ли? Сложно сказать. Возможно, раскаивалась, потому что поняла — это конец. Финал. Занавес. Не будет для нее никакого «потом». Ни богатства, ни власти, ни жизни в тени нового правителя. Только холодные стены темницы, плаха и топор палача.

И вот она замолкла. Выдохлась. Вся ее подпорченная, грязная жизнь была вывернута наизнанку и выставлена передо мной, распятая на позорном столбе. В камере повисла тишина, нарушаемая лишь ее прерывистыми, всхлипывающими вздохами.

Я медленно поднялся. Стул отодвинулся с резким скрежетом. Арина вздрогнула и подняла на меня заплаканные, полные отчаяния глаза. И в них светилась последняя, крошечная искра надежды. Может быть… Может, узнав все это, я…

Но ее надеждам не суждено было сбыться. Предательства я не прощал. Никогда.

— Завтра тебя казнят, — сказал я, и мой голос прозвучал абсолютно ровно, без злобы, без сожаления. Просто сообщил этот факт. — Без боли. Как и обещал.

Я повернулся и сделал шаг к двери. Потом все же оглянулся.

— Прощай, Арина. Мне жаль, что так все вышло.

И вышел. Не оглядываясь. Железная дверь захлопнулась за моей спиной, отсекая меня от того, что должно остаться в прошлом. Но она не смогла полностью заглушить доносящийся из камеры звук. Сначала это был тихий, недоуменный всхлип, затем — громкое, горловое рыдание, и, наконец — длинный, пронзительный, животный вой, полный невыразимого горя, страха и осознания всей глубины своего падения. Вой, в котором тонули все ее слова, все ее признания, все ее слезы.

Полковник Бекендорф стоял рядом, бесстрастный, как истукан.

— Ваши дальнейшие распоряжения, Ваше Величество?

— Исполнить приговор на рассвете, — сказал я, идя по коридору прочь от этого места. — Обезглавить. Чисто и быстро. И подготовьте мне полный протокол ее показаний. У нас много работы, полковник. Очень много работы. Дубликаты отправьте Темирязьевой. И начинайте тщательную проверку по спискам. Не исключаю, что она могла кого-то и оболгать.

— В таком случае, возможно, имеет смысл не торопиться с казнью? Порасспрашиваем еще…

— Нет. В этом нет смысла. Она рассказала все, что знает. Все, что теперь я могу для нее сделать, это подарить легкую смерть. Да, что там у нас по грузинскому делу?

— Оба фигуранта допрошены, ждут суда. Информации много, но пока она не актуальна.

— В расход обоих. Позаботьтесь о том, чтобы судья вынес смертный приговор. Кавказ, увы, выступил на стороне наших врагов, и они должны четко понимать, что с ними будет, если попробуют слишком сильно давить. Они — часть Российской империи, как бы ни хотелось им считать иначе. А значит, кроме как государственной изменой, я действия местных князей назвать не могу. Соответственно и казнь должна быть публичной. Горцы понимают только силу — словами их убедить невозможно.

— Как прикажете, Ваше Величество, -поклонился Бекендорф.

Дверь Приказа Тайных Дел захлопнулась за моей спиной с таким же финальным звуком, с каким в камере оборвался тот душераздирающий вой.

Я вышел на улицу, где уже сгущались вечерние сумерки, остановился на ступенях. Воздух казался особенно холодным и чистым после затхлости казематов. Вдохнул его полной грудью, стараясь выгнать из легких мерзкий запах страха, предательства и разбитых надежд. Одна нить была оборвана. Но клубок зла только начинал разматываться.

Я был задумчив. Нет, не так. Я был пуст. Как будто из меня не просто вынули какие-то чувства, а выскребли все внутренности, оставив лишь холодную, обожженную скорлупу. И в этой пустоте, в этом звоне тишины после бури ярости и ледяного допроса, медленно, неумолимо, начала подниматься настоящая усталость. Не физическая — с ней я бы справился. Душевная. Та самая, что грызет изнутри, напоминая, что даже каменные стены крепости могут рухнуть от эрозии, а не от удара тарана.

Арина. Да, к ней было особое отношение. Любил ли я ее? Нет. Я давно перестал путать страсть, удобство и доверие с любовью. Любовь — роскошь, непозволительная для императора.

Но я доверял ей. Впустил ее в тот узкий круг, где можно было на миг расслабить плечи, скинуть маску непогрешимости, просто помолчать, глядя на огонь в камине. Она была умна, остра на язык, понимала все с полуслова. И ее предательство ударило не столько по гордости, даже не по самолюбию. Оно ударило по последним остаткам веры в то, что хоть что-то может быть настоящим. Что хоть кто-то рядом со мной не играет роль, не ждет выгоды, не держит за спиной кинжал.

Оно оставило послевкусие пепла и глупой, щемящей обиды. Обиды не императора, а человека, которого снова, в который уже раз, подло обманули.

Я потянулся к карману за платком, чтобы вытереть внезапно проступившую испарину. Поймал взгляд моих гвардейцев. Рука дрогнула и опустилась. Не время показывать слабость.

В этот момент во внутреннем кармане мундира зазвонил телефон. Резкая, требовательная трель бесцеремонно разорвала вечернюю тишину. Я вздрогнул, словно от выстрела. Ничего хорошего от этого звонка я не ждал. Сердце на мгновение екнуло — новая атака? Проблемы на границе? Бунт?

Вытащил аппарат, посмотрел на экран. Незнакомый номер. Вернее, знакомый, но мозг, перегруженный именами предателей, тактическими картами и предсмертными хрипами, отказывался выдавать информацию.

София. Кто такая София? Советник? Агент? Чья-то вдова, что будет слезно просить аудиенции? Откуда у нее мой личный номер, известный лишь самому узкому кругу людей?

Я снял трубку, готовый к очередному удару судьбы.

— Слушаю.

И тут из трубки прозвучал голос. Не слишком отчетливо, вовсе не по-деловому. В нем не было страха или злобы. Тихий, немного неуверенный, но от него веяло таким теплом и такой бесконечно далекой нормальностью, что я на секунду потерял дар речи.

— Мстислав? Это… Ваше Величество, я в Новгороде.

София. Ткеладзе. Поезд. Мертвяки. Постылый брак и граф-самодур. Девушка с большими и влажными, как у испуганной лани, глазами, которая смотрела на мир с наивным мужеством. Девушка, которой я помог вернуть ее родовое гнездо — тот самый замок на южной границе. Девушка, чей образ, с ее звонким смехом, ее неловкой, но искренней благодарностью и внезапной яростной решимостью до конца защищать свой дом… Все это хранилось где-то очень глубоко. Там, куда не добирался холод государственных дел. Я отложил эти воспоминания в самый дальний угол, как драгоценную безделушку, которой нет времени любоваться.