Минуты слабости, украденные у войны, истекли. Часы пробили полночь. Пора. Тело, еще хранившее тепло ее прикосновений, напряглось, взгляд наполнился сталью. Воин, мирно дремавший где-то в глубине, проснулся. На плечи вновь, но с удвоенной тяжестью, легла холодная мантия ответственности.
Судьба мира. Не пафосные слова, а страшная в своей простоте реальность — если я дрогну, все, что я только что узнал, понял и почувствовал, будет стерто с лица земли.
Я крепко, до боли, сжал руку Софии, потом нехотя отпустил.
— Мне нужно идти.
Не дав ей ничего ответить, я быстро развернулся и зашагал прочь, уже сбрасывая с себя остатки того, совершенно другого человека, каким был с ней.
Дальнейший маршрут был продуман заранее. Я шел не в тронный зал. Не в рабочий кабинет. В самое сердце мощи всей страны — императорскую сокровищницу.
Она лежала глубоко под дворцом, за дверями, охраняемыми не только лучшими воинами, но и древними заклятьями, которые не мог бы развеять ни один живой маг. Воздух здесь ощущался сухим и холодным, пахнущим металлом, камнем и пылью веков. Золото, драгоценности, произведения искусства — все это совершенно меня не интересовало. Мне было нужно другое. Арсенал.
Я шел мимо стеллажей и ларцов, сверяясь со списком, который обнаружил в сейфе. Шуйские и их прихлебатели так и не смогли его вскрыть — ведь для этого нужен был глава рода Инлингов. Точней, капля его крови. А Настя таковой никогда не была — по факту-то я был жив, а значит, после смерти ее родителей автоматически возглавил род, пусть и находясь глубоко под землей. Представляю, как бесился Шуйский не понимая, в чем проблема.
Сам список был коротким, но каждая позиция в нем стоила целого королевства.
Плащ Полуночного Солнца — не просто ткань, а сплетенная из теней и лучей материя, скрывающая не только от взглядов, но и от «взора» божественных и некротических сущностей. Он хранился в невзрачном железном ларце, холодный и невесомый, как пепел.
Пояс Великана Грунгнира — ремень, выкованный из метеоритного железа, что умножал силу носящего вдесятеро, но забирал столько же после использования. Тяжелый, холодный, испещренный рунами, говорящими о гневе и море.
Перчатки Ледяной Кузни — они были сшиты из чешуи северного дракона. Позволяли касаться самого сердца магического холода, не теряя конечности, и направлять его волю. От них шел морозный пар.
Клинок Рассветная Прозрачность — не меч, а длинный кинжал, выточенный, как казалось, из утреннего света, застывшего в вечном льду. Единственное оружие, кроме моего собственного, способное рассекать не только плоть, но и призрачную субстанцию навьих сущностей. Он едва слышно пел высокую ноту, когда я взял его в руки.
Фиал Крови Первопредка — маленькая ампула из темного стекла, внутри которой колыхался густой, черный с проблесками золота сгусток. Не для питья. Для обряда. Капля этой крови, испаренная в священном огне, на миг пробуждала в тебе силу прародителя, ломая любые чужеродные чары.
Я собрал все это в прочный походный мешок из дубленой кожи, ощущая, как артефакты вступают в немую, напряженную симфонию друг с другом. Энергии бились внутри, как хищные звери в клетке.
Надев плащ, который мгновенно погасил мое присутствие для магического взгляда, я вышел из сокровищницы. Двери закрылись за мной с тихим гулом.
Далее — тайные ходы. Лабиринт, известный лишь императорам и главам Приказа. Я шел быстро и неслышно, звук моих шагов поглощался древним камнем. Плащ струился за мной, сливаясь с тенями.
Мир сузился до тоннеля, тяжести мешка за спиной и холодного, ясного фокуса в голове. Каждая мысль о Софии, о Веге, об уюте согретой постели была аккуратно упакована и отложена в самый дальний, самый защищенный угол сознания. На передний план вышли карты Нави, тактические схемы, лица Видара и отца, образы Кощея и Мораны.
После тоннеля — привычный путь до старого дворца, его я миновал, как и всегда, незамеченным, затем скользнул на его территорию. Меня уже ждали — время пришло.
Я остановился перед ними, сбрасывая капюшон плаща. Встретился взглядом с каждым.
— Все собрали? Проверили?
Отец ударил древком своего боевого топора о камень — глухой, утверждающий звук.
— Готовы. Врата уже трепещут. Они ждут нашего шага.
Я вздохнул, и этот глоток воздуха был последним вздохом обычного человека. Следующий сделает уже воин.
— Тогда собираемся. Выступаем через час. А пока… Мне надо поговорить с отцом. Иного раза может не случиться.
* * *
Мы с отцом стояли в старом оружейном зале, где на стенах еще висели щиты и мечи времен его молодости. Он казался еще выше и могучее в этом полумраке, будто сама седая старина вставала за его спиной.
— Сын, — его голос, обычно громовой, теперь звучал приглушенно, с непривычной хрипотцой. — Я… не знал, как начать. Тысяча лет. Целая тьма веков.
Он рассказывал. Медленно, с долгими паузами, словно перебирая тяжелые, острые осколки прошлого. О первых днях после моего исчезновения. О том, как мать, моя гордая, несгибаемая матушка, плакала по ночам, закрывшись в своих покоях, так, чтобы никто не видел. Как сестра, маленькая Настенька, рыдала в подушки, обзывая меня последними словами за то, что не сдержал данное ей слово. Как мои воины, седые уже ветераны, пируя, внезапно замолкали и переворачивали кубки, не в силах вынести тяжести вины за то, что не сберегли своего командира. Он говорил о долгих годах поисков возможности меня оживить, о пустых надеждах, о постепенном, горьком примирении с утратой.
Я слушал, и сердце сжималось в груди, словно в тисках. Перед моими глазами оживали эти картины, я чувствовал эту боль, разделенную теперь на двоих.
Но сквозь горечь в его голосе, за глубокими, как ущелья, морщинами, избороздившими его лицо, я видел и другое. Неизбывную радость от возвращения. И гордость. Тихую, безмерную гордость за меня, за то, каким я стал, за дела, которые вершил, даже не зная, что на меня смотрят отцовские глаза из мира теней.
— Ты вернул то, что строили наши предки веками, сын, — сказал он, положив тяжелую руку мне на плечо. — Ты не сломался. И теперь идешь на бой, от которого зависит все. Знай… Знай, что я тобой горжусь. Всегда гордился.
В этих простых словах было больше силы, чем во всех артефактах из императорской сокровищницы. Они стали последней, самой прочной пластиной в моих доспехах.
Вызванная мной Наталья прибыла для последних указаний. Если я не вернусь, моей сестре вновь предстоит занять трон. Но теперь все будет иначе. Теперь ее окружат не льстивые царедворцы, а верные сердцем люди, закаленные в огне предательств и войны. Наталья, с ее стальной волей и ясным умом, Вега, с ее безжалостной эффективностью, старые генералы вроде Громова, чья честь не подвергалась сомнению. Ей будет легче. А может, и нет. Бремя власти всегда тяжело. Но теперь у нее будет шанс.
Моя сестра, однако, меньше всего думала о власти и тронах в этот миг. Она влетела в зал, проигнорировав всех, и устремилась ко мне. Ее обычно радостное выражение лица куда-то исчезло, уступив место личику испуганной девочки.
— Братик, — дернула она меня за ремень амуниции, ее пальцы цеплялись за кожу, как острые птичьи коготки. — Ты опять меня бросаешь?
— Да, Настенька, — голос мой сам собой смягчился, став таким, каким был тысячу лет назад.
Я подхватил ее на руки — легкую, хрупкую — и сел на грубую дубовую скамью, усадив эту повзрослевшую красотку себе на колени, как делал когда-то. Она прижалась ко мне, и от нее пахло, как в детстве, — яблоками и солнцем, хотя за окнами была ночь.
— Но ты не переживай, я туда и обратно.
— Ты мне врешь, — прошептала она, и ее голос задрожал. — Я знаю, куда ты собрался. Там выжить нельзя. Я слышала разговор деда и Видара. Ты умрешь!!!
Последние слова сорвались на крик, полный такого животного, детского ужаса, что у меня внутри все оборвалось. Она заревела, глухо, безутешно, уткнувшись лицом мне в грудь, точно в щит от всего мира. Ее слезы пропитывали ткань моего походного дублета, жгли кожу.
