Четырёхлистник был иным — единым, но аморфным. Он напоминал гигантскую, пульсирующую амёбу из чёрного стекла и тени. В его теле постоянно формировались и распадались четыре «узла» — образы величайших зол, которые он и воплощал поочерёдно, а иногда и все вместе. Его четыре головы видели все вокруг себя, а злобные глаза сверкали яростью мертвого мира.
Образ Голода — возникали тени гигантских пастей, пустых глазниц, и сам воздух вокруг становился высасывающим, лишающим сил, обращающим волю в ноль.
Образ Чумы — вокруг расползались зелёные, фосфоресцирующие пятна, и даже эфирная плоть духов начинала чахнуть, покрываясь язвами забвения.
Образ Войны — из амёбы выстреливали копья из спрессованной ненависти и стали, а в ушах звучал оглушительный гул сражения, дезориентирующий и сводящий с ума.
Образ Предательства — самый страшный. В сознании каждого духа на миг возникал образ товарища, оборачивающегося к нему с поднятым оружием, или родного дома, охваченного пламенем по его вине.
Духи-диверсанты атаковали без предупреждения. Их было всего пятьдесят против десятков жрецов и двух чудовищных генералов. Но они были пятьюдесятью клинками возмездия.
Сеча закипела лютая. Мечи света встретились с потоками разложения, рассекая их, но теряя в силе. Воины в призрачных камуфляжах вели огонь по жрецам, и те падали, разрываясь на клочья чёрного дыма, но их место тут же занимали другие, а разрывы, лишившиеся подпитки, начинали сжиматься с мучительной медленностью.
Группа духов вступила в ближний бой с Трёхлистником. Это был кошмар. Один воин, древний витязь, рванулся на голову, изрыгающую разложение, и его щит и доспехи начали мгновенно стареть, покрываться ржавчиной и рассыпаться. Но он, стиснув зубы, успел вогнать световой клинок в глазницу твари, прежде чем рассыпаться в сияющую пыль. Две другие головы взревели от боли и ярости.
Четырёхлистник, перебирая свои образы, сеял хаос. Образ Голода выкосил нескольких духов, сделав их формы прозрачными и беспомощными. Но когда он переключился на Образ Войны, духи-спецназовцы, помнившие освобождение заложников и захваты ячеек магов-некромантов, ответили ему шквалом такого сконцентрированного, дисциплинированного огня, что стеклянное тело монстра дало трещину.
Битва была на грани. Мертвяки, охранявшие периметр, опомнились и ринулись к центру, угрожая смять немногочисленный отряд. Но духи сражались не просто за выполнение задачи. Они сражались за каждую слезу, пролитую из-за них на земле, за каждое «вернётся», которое так и не сбылось. Их ярость была холодной, расчетливой, без пафоса, но от этого лишь страшнее.
И в этот момент, когда казалось, что чаша весов качнётся в сторону тьмы, дух-командир отряда, молчавший до этого, принял решение. Он рванулся не на генералов, а к главному, самому большому разрыву. Его форма вспыхнула ослепительным белым пламенем — он сжёг себя, всю свою сущность, в одном мгновенном акте самопожертвования. Вспышка была подобна малой сверхновой. Она испепелила десятки жрецов, ослепила Четырёхлистника и заставила Трёхлистника в ужасе отшатнуться. Главный разрыв, лишённый поддержки, с громким, словно всхлип, звуком захлопнулся.
Это был перелом. Воодушевлённые жертвой командира, оставшиеся духи с удвоенной, яростной силой обрушились на генералов. Свет побеждал. Не потому что был сильнее в этот миг. А потому что за ним стояла простая, несокрушимая правда: они защищали Жизнь. А у тьмы, какой бы могучей она ни была, за душой не было ничего, кроме пустоты и жажды разрушения.
Битва в Поющих топях и Реквиемном ущелье продолжалась. Но мертвяки уже не могли пройти в мир живых так просто. Пока был жив — нет, пока жила память хоть в одном духе русского солдата, существовала хоть одна искра той ярости, что рождается не из ненависти, а из любви к родной земле, путь для тьмы был закрыт. Они стали живым, вернее — вечно живым железным валом. И этот вал не дрогнул…
Глава 21
Глава 21
Битва в Нави не имела единого поля. Она раскалывалась на отдельные очаги ярости, вспыхивавшие в разных точках искажённого пространства, но связанные одной несокрушимой нитью — волей к жизни. И пока мы с отцом и Видаром пробивались к самому сердцу тьмы, два других очага пылали, демонстрируя всю силу духа тех, кто пришёл в царство смерти, чтобы отстоять право живых на рассвет.
Ледяная игла, пронзавшая багровое небо Нави, стала центром гигантской вращающейся мясорубки. Волны мертвяков, казалось, не иссякали, выплёскиваясь из чёрных гротов у подножия Шпиля. Но серебристая стена войска дядьки Китежа не отступала ни на пядь. Она дышала — сжималась, когда напор становился невыносимым, и выдыхала сокрушительными контратаками.
Здесь сражались не просто воины. Здесь шли в битву воспоминания о ратных подвигах. И каждое такое воспоминание было острым, как бритва и таким же смертельным в умелых руках.
Вот на левом фланге, где тенистые маги насылали липкий, разъедающий свет мрак, вперёд выступил дух, в котором угадывались черты простого крестьянина в посконной рубахе, но с глазами, горевшими неземной решимостью. Он не имел доспехов. Лишь на спине висел светящийся образ старинного, почти игрушечного щита, а в руках были деревянные гусли. Это был дух сказителя, воина-певца. Он не стал биться мечом. Он запел. Тихая, пронзительная мелодия, похожая на плач по усопшим и на колыбельную для ещё не рождённых, поползла над полем боя.
И там, где лился его голос, тёмная магия чахла, как плесень на солнце. Мертвяки, попадавшие в область звука, замирали, их злобные огоньки в глазницах мигали в растерянности, и в этот миг их добивали безжалостные удары соседей-воинов. Певец пел, пока тёмный луч некроманта не пронзил его насквозь. Но даже рассыпаясь в сияющую пыль, он успел выкрикнуть последний, победоносный аккорд, который заставил содрогнуться и дать трещину ледяной склон Шпиля.
В центре, там, где сошлись в кровавой схватке призрачные витязи Китежа и рыцари-некролиты на костяных конях, совершил свой последний подвиг дух, в котором все узнали легендарную женщину-воительницу. Её призрачный доспех был прост, а в руках — две световые секиры. Она врубилась в самую гущу чёрных лат, круша их не грубой силой, а невероятной, отточенной веками техникой. Её движения были подобны смерчу из молний. Она прикрывала отступающих ратников, принимая на себя десятки ударов. Когда одна из секир была разбита ударом моргенштерна, она, не задумываясь, бросилась на предводителя некролитов, обхватила его, и её форма вспыхнула ослепительным белым пламенем самопожертвования. Взрыв света очистил целую поляну, оставив после себя лишь дымящуюся воронку в рядах тьмы. Тишина после этого взрыва была красноречивее любого боевого клича.
Китеж, непоколебимый, как сама скала, управлял этим адом с холодной ясностью гения. Он видел поле боя не как хаос, а как шахматную доску. Он бросал резервы туда, где линия грозила прорваться, и именно его воля сплачивала столь разных воинов в единый организм.
Когда с вершины Шпиля обрушился ливень ледяных осколков, каждый из которых нёс печать вечного холода, князь поднял руку. И сотни щитов светляков слились в один гигантский сияющий купол, принявший на себя удар. Лёд шипел и испарялся, не причинив вреда.
А в ответ из рядов духов-стрелков, помнивших Первую Магическую, вырвался сконцентрированный залп «световых батарей» — десятки огненных трасс, устремившихся к вершине Шпиля и оставивших на ней глубокие, дымящиеся шрамы.
Они знали, за что сражаются. Не за славу, не за трон. За запах скошенной травы, за шум родной реки, за смех детей, за возможность просто жить. И эта простая, животрепещущая правда делала их клинки острее, а волю — твёрже алмаза.
В Реквиемном ущелье, там, где воздух звенел от предсмертных стонов, тактика Суворова приносила свои кровавые плоды. Его малые группы были как стаи голодных волков, терзающих огромного, но неповоротливого зверя. Они не давали подкреплениям тьмы собраться в кулак, сея панику и неразбериху.
