— Уж не знаю, что обо мне сестрица мыслит, думаю, что обиду таит. Она, Милослава, памятливая. Да только я ни минуты не пожалела о том, что сделала. Один Митрий мне был мил, никто другой и сейчас не нужен. Ты ее увидишь… передай уж, чтобы простила. Может, смилостивится богиня и даст мне сына на старость лет. Матушке дала же…
— Когда я теперь увижу-то, — пробормотала я, смущенная.
— Жизнь сложная. Может, и увидишь раньше, чем думаешь.
[1] В Славии отчество женщины дается по отцу ее семьи, и оттого меняется, когда она переходит в род мужа. До брака была Святослава Мстиславовна, а стала Святослава Митриевна
14
Полнолуние я встретила в лесной вотчине Волчеков, и, клянусь, это было лучшее полнолуние в моей жизни. Волчица я хилая. Оборачиваюсь в одну ночь только, большего мне не дано. И то поразительно: в матери-то крови звериной всего четвертинка. Я должна была быть ни то ни сё: и не человек, и не оборотень. Крови почти до краешка, но переливаться не должно. А у меня переливалось.
Обычные оборотни, как мой отец, к примеру, перекидываются, когда захотят. Я так не могу. Только в полнолуние с отцом и бегала, да и то — где там бегать-то, в горах? И леса там почитай, что нет, только немного деревьев на краю обрыва. В дальние заросли мне соваться запретили категорически — там и чужаки бывают, и дикие звери. И всей радости у меня было — вокруг замка круги наворачивать, будто я не оборотень, а лошадь на манеже.
Оборотню в полнолуние надо бегать. В зверином виде инстинкт продолжения рода не такой сильный. Конечно, у семейных выбор есть, дома со своей парой остаться или в лес выйти. Молодоженов в такие дни калачом не вытянешь. В клане лесных волков на «гон» вышли почти все. И женщин было всего трое, я четвертая.
— Кто тронет хоть краем лапы Викторию — я с того шкуру спущу и на заборе повешу, — предупредил Волчек. — Даже не приближаться! Всё, пошли!
И мы пошли, о, как мы пошли! Какая это была ночь! Кажется, я даже зайца загрызла. В терем Волчека вернулась под утро, на дрожащих от слабости лапах и, прямо в волчьем обличье, грохнулась в постель, изрядно напугав Людмилку, с которой делила спальню.
А на следующий день не смогла подняться: болело всё тело. И еще голос сорвала, пока на луну выла. Словом, жизнь в тереме Волчеков протекала весело и насыщенно.
Оборотни — не кнесы. Они ребята веселые. Они не пашут и не сеют, они профессиональные воины, охотники, портные, сапожники и прочие ремесленники. Да и где им в лесу сельским хозяйством заниматься? Они и выпить не дураки, и движение им нужно как воздух. Оттого у них каждый вечер игры всякие: то лапта, то хороводы, то горелки. Кони в княжеской конюшне резвые, поля да дороги кнеса Градского — к услугам внучек. Уж мы и скачки устраивали, и в ближайшие города-деревни ездили — какая благодать быть молодым и здоровым!
Конечно, Герхард везде, будто хвост, за мной таскался — от кого тут охранять, и сам не знал. Да только на майский праздник Травник он тоже со мной собрался. В мае, говорят, олень копыта в реке мочит. Можно и купаться уже. Все девушки и купаются. Ночью костры разжигают, танцуют, гадают, Хозяина леса чествуют. А мужчины дома ждут, им нельзя. Эта ночь не для них.
Герхард, разумеется, меня не пускал. Раз ему запретили идти к реке, то и я не должна. Уж сколько усилий приложили мы с сестрицей, чтобы заманить его в темную часть терема, да там запереть! С огромным трудом закрыли люк тяжелым сундуком. Пущай побесится, не убудет от него. Что со мной случиться может в дядюшкином лесу?
На Травник все равны. Все одинаковы. В длинных льняных рубахах, в венках из желтых одуванчиков, босые и простоволосые мы вышли на луг возле реки. День этот считался чисто женским, только незамужние девушки могут обращаться сегодня за советом к Берегине — речному духу. Только она подскажет, ждать ли в этом году суженого.
Людмилка идти не хотела:
— Куда мне в женской рубахе позориться? — чуть не со слезами говорила он. — Все девки — как тростинки, а я коровушка. Каждый год надо мной только насмехаются. Да и глупости это — все гадания. Я и так своего суженого знаю.
— Не перестанешь ныть — будешь ревушкой-коровушкой, — строго сказала я. — Меня-то не бросай одну. Не все такие умные как ты. Я бы спросила Берегиню… кое о ком. И потом, пусть попробуют над тобой посмеяться. Я им живо косы подпалю.
— И как ты собираешься это сделать?
— А вот так! — я пристально поглядела в сторону горящей свечи, и она вдруг полыхнула пламенем чуть не до потолка.
Людмилка совершенно по-девичьи взвизгнула. А еще из себя парня строит! Прищурилась хитро:
— А Полинку Соболеву вот так напугать сможешь? И Ульянку Белкину?
— Покажешь, сделаю.
Ночь была так прекрасна, какие в Галлии бывают от силы раза два в году. А в Славии, какой ночью не выйдешь— над головой раскинется небо, богатством с которым не сравнится ни один бархат. Лес чернеет за спиной — нам ли, оборотням, его бояться? Река блестит, будто по ее поверхности разлили масло. Шумит трава, пахнут цветы, которых я и не знаю. Ветер ласково ласкает обнаженные руки и треплет волосы. Богиня, до чего ж хорошо!
Подол рубахи, украшенной обережной вышивкой, касается травы. Рубашку Береника одолжила. Мы втроем, как княжеские дочки, отделяемся от прочих девушек. И костер у нас свой, разумеется, самый высокий. И каравай, часть которого нужно бросить в сторону леса, часть в огонь, а часть в реку, мы ломаем втроем. Я свою, конечно, в огонь бросаю — никто у меня эту честь не заберет. Людмилка — в воду, у нее водный дар от деда. Беренике, как самой младшей, достается лес.
— Берегиня-матушка, прими дар мой, своими руками сделанный, да расскажи судьбу мою! — прошу я, снимая с головы венок и осторожно опуская его в воду.
Если он поплывет, и далеко — ждать мне судьбу свою до следующего года. А если вдруг… бульк… а чего это он камнем ко дну пошел?
— Ого, — с интересом поглядела на меня Людмилка. — Ты ж вроде не просватанная? Сразу потоп! По всему выходит, замуж ты выйдешь очень быстро. Нет, ты видела? Он даже не пытался плыть! Может, ты сплела не правильно?
Венок Береники качался на воде и медленно удалялся вниз по реке, словно торговое судно — впереди вереницы таких же венков. Только парочка девиц могли похвастаться, что их венки потопли.
— Мой, мой тонет! — с азартом завопила Людмилка.
Действительно, ее венок, проплыв совсем немного, начал погружаться.
— Я после тебя замуж выйду, — довольно сказала мне подружка.
— Тогда тебе долго ждать придется, — пожала я плечами. — У меня на сердце и нет никого.
— А о ком ты спрашивать собиралась? — хитро спросила Береника.
— Никого нет на сердце, за кого замуж хочу, — поправилась я.
— Та-а-ак! — прищурилась Людмилка. — И кто тебе такой люб, за кого замуж пойти нельзя? Женатый что ли?
— Государственная тайна.
— Ты что, сестрица, с королем Галлии что ли, роман завела?
Я от такой проницательности только глаза вытаращила и молча хватала воздух ртом.
— Да ладно, не дури, — хлопнула меня по спине сестрица. — Слухами земля полнится. Маманя по секрету сказала, за что тебя сюда сослали.
— Вот спасибо-то… И как она узнала? — кисло спросила я, потирая плечо — рука у Людмилки что у парня тяжелая.
— Ви, ты совсем наивная что ли? У деда везде свои шпионы есть. И в Славии, и в Галлии…
— И в Степи? — не удержалась я.
— Со Степью сложнее, — призналась Людмилка. — Степняки вообще со славцами дел не ведут. Только тамошний хан лично какие-то вопросы решает. Ни одного постороннего туда не пустят, только разве что по большим праздникам.
— Это хорошо, — вспомнив инцидент по дороге и невольно дотрагиваясь до губ, кивнула я. — Степняки — совершенные дикари.
— Ну не знаю, — усомнилась подруга. — Все говорят, что Таман — удивительной силы вождь, из тех, кто творит историю.
— Все говорят, да никто не видит, — фыркнула я. — Да что мы о степняках? Айда купаться!
