– Только нам нужен будет ещё и интернат, чтобы дети из окрестных деревень могли жить в городе.
Марино загорелся этой новой идеей – построить школу в Сан-Годенцо, и принялся за дело с энтузиазмом и огоньком.
Да, многие опять были недовольны. Многие говорили, что крестьянам надо пахать землю, а не учиться читать. Но многие поддержали создание школы. Крестьяне – не дикие варвары. Их дети тоже достойны обучения. Нам нужны не только пахари, но и торговцы, и строители, да и театр был бы не лишним. Как при дворе герцога Миланского.
В конце концов, решено было сделать экспериментальную школу, куда отобрать сирот и детей бедняков. Я настояла, чтобы в школу принимали и девочек. И даже вызвалась преподавать им, если учителя-мужчины посчитают это выше собственного достоинства.
Опять были споры, обсуждения, и в результате я получила свою собственную школу рядом с виллой «Морковкины выселки». Пятнадцать девочек из бедных семей, которых мне предстояло обучать грамоте и всяким женским премудростям. Насчёт премудростей я в себе уверена не была, поэтому к работе в школе привлекла Клариче. Она прекрасно играла на лютне, умела шить и растапливала печь гораздо лучше меня.
Зато я учила девочек письму и счёту. Мне очень хотелось ввести предмет естествознания, но Марино посоветовал этого не делать. Для нашего края и так достаточно было потрясений, ни к чему ещё ссориться с церковью, рассказывая, что мир был создан в результате эволюции, длившейся миллиарды лет, а не за шесть дней, как написано в Библии.
Моя девчачья школа начала работать раньше, чем школа в Сан-Годенцо, и только тогда я поняла, как стосковалась по своей работе.
Конечно, мои новые ученицы ничуть не походили на учеников из моего прежнего мира.
Вместо чистеньких, сытых, нарядных детей передо мной сидели маленькие, грязные человечки. На учёбу отдавали самых слабых детей, которые были бесполезны при работе в полях, на выпасе, по дому.
Одеты они были, как последние нищие, и глазёнки у всех блестели голодным блеском.
Я чуть не заплакала от жалости, когда впервые увидела, как они едят – жадно вгрызаются в хлеб и сыр, торопливо и шумно выхлёбывают мясной суп с овощами. Некоторые даже не знали, как пользоваться ложкой, и пили суп прямо из чашки.
Работы здесь было много, и как-то само собой на задний план уходили интриги и тёмные делишки Аполлинарии, и мне уже не верилось, что рядом со мной всё ещё находится убийца. Может, и не было никакого убийцы? Или это Ческа творила чёрные дела? А смерть адвоката из Милана произошла в результате ограбления?..
Всё-таки Марино отправил в Милан доверенного человека, чтобы разузнал об адвокате Марчезе, но ответ всё не приходил, и вскоре я и думать забыла обо всём прочем. Сад, школа, муж – они занимали всё моё время. Я не скучала ни секунды, и… и была счастлива, что уж скрывать. Мне даже казалось, что так будет всегда. Спокойная жизнь, полная полезного труда, заботы о любимом человеке…
– Мне надо уехать в Милан, – сказал однажды Марино, вернувшись вечером домой.
– По работе? Не можешь отправить Пеппино? – спросила я, привычно вставая на цыпочки, чтобы поцеловать и обнять мужа.
– Это не деловая поездка, – покачал он головой. – Узнали, кто такой Марчезе. Он и не Марчезе вовсе. Адвокат, но его зовут Арриго Лусарди. Его несколько раз обвиняли в мошенничествах, но он всегда очень ловко уходил от наказания. Мне надо съездить в Милан самому, чтобы посмотреть архивы этого Лусарди. Боюсь… – тут он замолчал.
– Боишься, что там будет что-то против Аполлинарии? – догадалась я, вздохнула и сказала, прижавшись к мужу: – Конечно, поезжай. Я буду очень-очень тебя ждать.
– Главное, из своего сада – ни ногой, – предостерёг меня Марино. – Обещай мне.
– Обещаю, – успокоила я его. – Только ты, всё-таки, возвращайся поскорее.
– Обещаю, – сказал он и поцеловал меня.
На следующий день Марино уехал в Милан. Я долго смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Не в первый раз я провожала мужа, но сейчас на сердце было особенно тяжело.
Кто знает, что там связывало настоящую Аполлинарию Фиоре и адвоката-мошенника? И почему люди не могут жить честно и спокойно?..
Глава 18
Первую неделю я не ждала писем от Марино. Понимала, что ему некогда, что письма в пятнадцатом веке идут гораздо дольше, чем даже в двадцатом, хотя всё равно скучала.
Когда во вторую неделю не пришло ни письма, ни даже короткой записочки, я заволновалась. Но спросить о Марино было не у кого. Как мне удалось узнать через Фалько, Пеппино уехал в Милан ещё раньше, и новостей от него тоже не было.
Но в Милан собирался синьор Занха. И как мне было ни противно обращаться к нему с просьбой, я отправила ему письмо с просьбой отыскать Марино и узнать, как его дела. Письмо отнёс тот же самый Фалько и он же вернулся, чтобы сообщить, что синьор Занха милостиво согласился выполнить мою просьбу.
Теперь предстояло прождать ещё две недели, когда придёт письмо от Занхи.
Вот она – цена неторопливой, размеренной жизни прошлого.
Пока дождёшься сообщения – можно состариться.
Но хуже всего – неведение. Остаётся только надеяться, что с Марино всё в порядке, что он жив-здоров, а не…
Вот про «не» я запретила себе думать.
Фалько был накормлен и награждён плошечкой лучшего варенья и большой грушей, вываренной в сиропе, после чего отправлен во флигель, к матери и сёстрам. Завтра я смогу отправить мальчишку в Сан-Годенцо с обозом, чтобы не топал по дороге в одиночку.
Вымывшись в бане, я немного посидела на террасе, расчёсывая волосы и пытаясь успокоить тревогу в сердце. Ночь была чёрная, безлунная. Даже тонкого месяца не было на небе. День выдался жарким, вечер не принёс прохлады, и ночь обещала быть душной. Где-то далеко вспыхивали зарницы – там была гроза. Но я не слышала раскатов грома. Значит, непогода обойдёт нас стороной. Надо будет завтра заказать саду дождь. Фруктовым деревьям не помешает дождик. А то и засохнуть недолго.
Отправившись спать, я не стала закрывать окна.
Иначе утром, когда взойдёт солнце, будет совсем нечем дышать. Всё-таки, лето в южных странах – это хорошо, но надоедает. Хочется уже прохлады… И даже чтобы снег пошёл… Такой белый, лёгкий…
Я не заметила, как заснула.
Снилось мне что-то тревожное. Я то искала Марино и не находила, то падала в воду, то оказывалась заперта в горящем доме…
Звон стекла показался мне оглушительным.
Рывком сев на постели, я ничего не увидела. Было темно – глухая ночь. Даже не разглядеть, где окно.
Но не приснилось же мне?..
Или приснилось?
Затаив дыхание, я вслушивалась в ночь. А она была тихая, жаркая, зловещая…
Почему – зловещая?..
Время тянулось мучительно медленно.
Тишина… Темнота…
Выдохнув, я хотела снова лечь, но тут вдалеке пронзительно закричала женщина.
Это уже точно был не сон!..
Я вскочила и босиком, на ощупь, бросилась к двери.
В коридоре уже теплился огонёк – это Ветрувия выбежала из своей комнаты со свечой.
– Ты слышала? – Ветрувия с тревогой наклонила голову к плечу. – Кто-то кричал?!
– И кажется, кто-то разбил стекло в моей комнате! – сказала я.
Мы зашли в мою спальню и увидели осколки на полу, возле окна.
– Бросили камень? – Ветрувия подняла свечу повыше, но камня не было видно.
– Дом нас предупреждает, – догадалась я. – Что-то случилось!
– Только этого не хватало… – прошептала Ветрувия. – Одевайся!
Я быстро натянула чулки, обулась, надела юбку и кофту, но волосы подбирать не стала. Потом подержала свечу, пока одевалась Ветрувия.
Всё верно. Что бы ни произошло, но чувствуешь себя увереннее, когда одета, а не щеголяешь в одной ночной рубашке на голое тело.
– И твой красавчик так некстати пропал! – в сердцах выпалила Ветрувия, когда мы с ней сбегали по лестнице на первый этаж.
У меня сердце сжалось после этих слов.
