Сбросив звонок, я с облегчением выдохнула и повернула коляску к дому. В коляске сидело самое красивое в мире существо – год и три месяца от роду, черноглазое, чернокудрое, со смуглой мордашкой и бархатистыми щёчками.
Существо продемонстрировало мне забинтованный крохотный пальчик, и посмотрело так серьёзно, что я остановила коляску и присела рядом на корточки.
– А вот не надо было хватать пчёлку, – сказала я, поправив на дочке панамку. – Пчёлка красивая, но злая.
Телефон опять зазвонил, и это опять была мама.
– Мам, ну мы же только что разговаривали, – я снова зашагала по улице, толкая коляску.
– Слушай, может мне приехать? – спросила мама деловитым тоном.
– Зачем?! – искренне удивилась я.
– Не знаю, – даже по телефону было слышно, как она вздохнула. – Помогу тебе с ребёнком…
– Мне совсем не трудно, – заверила я её. – Спим мы хорошо, ведём себя – почти хорошо. Если что-то надо – ко мне Алька подбежит. Но мы теперь и в магазин прекрасно ходим, так что не волнуйся. Не грудничок уже, всё гораздо проще.
– С детьми никогда не проще! Вот ты уже взрослая, а такое устроила!
– Ма-а-ам, ну не начинай, – взмолилась я.
– Полинка! Я до сих пор в себя прийти не могу! Как ты умудрилась залететь не понятно от кого?! О чём только думала?
– Мы с тобой сто раз об этом говорили. Моя дочь родилась от самого красивого, умного, самого лучшего мужчины в мире.
– Если он самый лучший, то почему тебя бросил?!
– Он не бросал, ты же знаешь.
– А, ну да! Он же умер! – сегодня моя мама решила окончательно меня достать. – Глупые отговорки! Не понимаю, почему ты выгораживаешь этого… Который бросил вас с малышкой и исчез бесследно!.. Он просто свинья и гадина!..
– Всё, не желаю больше слушать, – отрезала я и сбросила звонок.
Два года прошло, а мама никак не могла успокоиться.
И я тоже не могла успокоиться.
Конечно же, моя жизнь не закончилась после возвращения из той поездки в Швейцарию. Она только началась. Потому что вскоре выяснилось, что я беременна, и через восемь месяцев родилась моя доченька. Наша с Марино доченька. Наша с Марино. Такая же черноглазая, как он. И теперь у неё были такие же чёрные кудряшки, как у её отца.
Я сморгнула подкатившие слёзы и решительно вытерла глаза тыльной стороной ладони. Нет, Марино не исчез бесследно. Вот она – его доченька. Наша доченька. И она так похожа на отца.
Когда-нибудь я расскажу ей о нём. Какой он был красивый, смелый, благородный… Как он любил апельсиновое варенье… И как шла ему его чёрная щёгольская шапочка и красные чулки… И как он мечтал, что у него родятся десять мальчишек… Он мечтал о сыновьях, но я была уверена, что дочке он обрадовался бы не меньше.
Когда-нибудь я всё расскажу. И если дочь мне не поверит, мы поедем в Швейцарию, и там, возле Муральто, я покажу ей клад, что спрятал Марино. Если дочь захочет, то возьмёт золото. Потому что ей оно принадлежит по праву.
Телефон зазвонил опять. И снова мама.
– Да, – ответила я.
– Что у тебя за голос? – сразу переполошилась она. – Ты плакала? Поля, ответь мне честно!
– Мам…
Поля, ответь мне честно!
– Мам…
Но она моего ответа не ждала.
– Я приеду завтра же! – объявила она. – Посижу с малышкой, а ты съездишь в Москву. У Масика переговоры, приедут немцы, поможешь ему.
– Снежана опять заболела?
– С этой лохудрой всё в порядке. Но некий господин Йенс про тебя спрашивал. Он о тебе постоянно, кстати, спрашивает. Ты произвела на него впечатление в Швейцарии…
– Мама!!
На меня оглянулись прохожие, и я сбавила тон.
– Если ты ещё раз попробуешь меня с кем-нибудь свести, – сказала я, сжимая ручку коляски так, словно это она была во всём виновата, – то мы поссоримся. Навсегда. Запомни: я никуда не поеду. Никаких Йенсов, Хансов и прочих. Я – честная вдова! И меня интересует только забота о моём ребёнке. Всё. Привет Масику.
На этот раз телефон я отключила. Сунула его в карман джинсов, а потом быстро вытерла глаза рукавом кофты.
Как мама умеет проехаться по самому больному… И какая злая шутка жизни, что столько раз я повторяла «я – честная вдова! честная вдова!», а теперь стала настоящей вдовой.
– Твой поцелуй грехи смыл с губ моих,
Теперь я чист, как праведник небесный…
– раздалось вдруг совсем рядом.
Сказано это было с таким ужасным акцентом, что в ушах начинало звенеть.
Но у меня зазвенело в голове, в душе, в сердце, и мне показалось, что я схожу с ума.
Резко обернувшись, я увидела Марино Марини.
Самого лучшего, самого красивого, самого смелого и благородного и… совершенно живого.
Он стоял шагах в десяти от меня, на террасе летнего открытого кафе, в старомодном костюме-тройке, который ужасно ему шёл.
Бог знает, сколько раз мне снилась эта встреча.
Вот что-то случилось – и Марино перенёсся в наш мир. Нашёл меня.
Мы на улице, кругом люди, но мы никого не замечаем. Целуемся, смеёмся.
Я видела эту встречу не только во сне. Мне и наяву чудился мой муж. Стоило заметить в толпе высокого черноволосого и кудрявого мужчину, как сердце у меня взрывалось бешеным стуком. Но всякий раз это была ошибка.
А теперь…
Может, я снова ошибаюсь? Или немного сошла с ума?..
Но я не могла ошибиться. Это был мой муж. Пышные чёрные кудри, чёрные глаза… Солнце заливало его ярким светом, а он улыбался. И смотрел на меня.
А я смотрела на него.
Смотрела, как он идёт ко мне, улыбаясь.
Ближе… ближе…
– Опять вы обманули меня, синьора, – сказал Марино тем самым голосом, который сотню раз слышался мне наяву и тысячу раз во сне. – Никакая это не молитва. Это стихи! А я попался, как младенец!
Как во сне, я развернула коляску и пошла навстречу – медленно, еле переставляя ноги, будто меня в одну секунду оставили все силы.
Марино перестал улыбаться.
Теперь он смотрел не на меня, а на маленькую синьорину, которая сидела в коляске гордо, как на троне.
Мы встретились, остановились, и Марино опустился перед коляской на колени, вглядываясь в лицо моей дочери.
Я сделала шаг вперёд, встав сбоку, и мне прекрасно было видно, как два смуглых, чернокудрых человека – большой человек и маленький человечек – смотрят друг на друга внимательно и серьёзно.
Моя дочь показала забинтованный пальчик и глубокомысленно произнесла:
– Чела!
– Да, ты красива, как ангелочек… – прошептал Марино по-итальянски. – Челита…
– Чела – это «пчела». Её пчела укусила, – объяснила я, понимая, что говорю совсем не то, что надо сейчас сказать.
А что надо говорить в таком случае? И надо ли что-то говорить?
– Я подумал, она назвала мне своё имя…
– Её зовут Марина. Вот, вместо сына родила тебе дочку.
Он посмотрел на меня, и я увидела, что глаза у него полны слёз.
Наверное, он сам этого застеснялся, потому что сразу наклонил голову, осторожно взял дочку за пухлую ручку и так же осторожно поцеловал забинтованный пальчик.
– Можно… – он прокашлялся. – Можно мне её подержать?
– Конечно, – я взяла Марину из коляски. – Только встань. У нас не принято стоять на коленях на улице.
Он поднялся, позабыв отряхнуть брюки, и протянул ко мне ладони. Руки у него дрожали. Я передала ему дочку, и он прижал её к себе с неловкой нежностью.
– Марина Марини, – произнёс он негромко. – Самое чудесное имя.
– Вообще-то, её фамилия Михайлова, как и моя, – сказала я. – Но если хочешь, можем поменять. Пусть будет Марина Марини. Звучит.
Мы помолчали. Я смотрела на него, а он смотрел на дочь, держа её так, словно Маринка была хрустальной.
И я с отчётливой ясностью осознала – чудо свершилось. Каким-то непонятным образом, но оно произошло.
Здесь. Сейчас.
– Хочешь чаю? – спросила я.
И не выдержала, коснулась его первой.
