Поезд уехал, замолк громкоговоритель, с платформы я уже видела большую вывеску автовокзала, значит, теперь точно не потеряюсь. Можно вздохнуть спокойно и позвонить Марине. Видеоразговор с ней и с Алексом длился недолго, но натолкнул меня на дельную мысль: я слишком привыкла к технике и за всеми сборами и переживаниями позабыла, что смартфон и его память не всегда будут мне доступны.
Вместо будильника в телефоне Алекс по списку, данному госпожой Фельд, купил механические часы. Ретро, с двумя колокольчиками и совсем без батарейки. Я таких раньше и не видела. Синхронизирующиеся со всеми устройствами заметки должен был заменить простой блокнот. Калькуляторы и те не работали в школе! Поэтому на дне чемодана погромыхивали счеты. Я очень смутно представляла, как с ними обращаться, но госпожа Фельд заверила, что это легко, а в Юмне научат. Какое счастье, что магический фон школы ничего не имел против шариковых ручек! Писать перьевой я категорически не умела!
Но в списке нужных бытовых мелочей не упоминалась одна очень важная вещь – фотографии. Сообразив, что смогу увидеть лица приемных родителей только во время вылазок на поверхность, я решила распечатать фотографии из памяти телефона.
Нужный магазин нашелся быстро, программа легко распознала файлы и взбунтовалась только на одном – на первой фотографии, сделанной после моего усыновления. Разрешение было плохим для задуманного размера.
На этом снимке мне было восемь, всего полгода назад мои родные один за другим умерли у меня на глазах. К моему дню рождения Марина расстаралась и сделала совершенно чудесный торт, собранный из эклеров с двумя разными начинками. На фото приемные родители и я как раз сидели рядом с этим тортом, весело горели свечи, на моем лице была улыбка, так контрастирующая с тусклым, будто неживым взглядом.
Я улыбалась, считая, что именно этого от меня ждут. Думала, что, если не будут видеть улыбку, никто не поймет, насколько я благодарна Марине и Алексу. И тогда они оставят меня одну. Α я до ужаса, до ночных кошмаров боялась остаться одна. Отчасти по этой причине не плакала и не жаловалась. Хотя слезы вообще закончились на последних похоронах.
А через несколько дней после дня рождения Марина попросила меня принести с грядки помидоры для салата. Я знала, что Алекс вот-вот вернется, и к его приходу хотелось закончить с готовкой, поэтому торопилась. Так торопилась, что едва не бежала к дому с помидорками в руках. Споткнулась, упала, расшибла в кровь коленку и, что казалось мне тогда самым страшным, раздавила помидоры. Тут же убедив себя, что такая непутевая девочка никому не нужна, расплакалась, прижимая ладонями разбитую ногу.
Я не слышала, как подошла Марина. Она даже не спрашивала ни о чем, просто встала рядом на колени, обняла меня. Я рыдала в голос, никак не могла успокоиться. А потом появился и Алекс. Он тоже молча обнял меня и Марину.
В тот момент пришло удивительное озарение, ясное, четкое, сияющее. Для приемных родителей не существовали «они и я», в их мире давно были новые «мы». Я больше не была одинока и в ту минуту осознала, что уже и не буду. Эта мысль, яркая, прекрасная и совершенно чудесная, полностью, бесповоротно изменила мою жизнь и стала одним из самых восхитительных воспоминаний.
Аппарат распечатал все фотографии, кроме той с тортом, которая не подошла по разрешению. И, глядя на десятка четыре снимков, на которых мы с приемными родителям втроем сияли, а улыбки были настоящими, сердечными, я подумала, что аппарат прав. Неживой снимок нужен для истории, для памяти, но в школе ему делать нечего.
В кофейне в центре так восхитительно пахло выпечкой, что пройти мимо было просто нереально. Заприметив столик в уголке, потащила туда чемодан, чтобы не сидеть с ним на проходе. Нет, меня не обошли и не обогнали. Меня довольно грубо оттеснил с дороги крупный парень приблизительно моего возраста и сел как раз туда, куда я метила.
Ладно, все бывает, не последний столик в кафешке! Я бы промолчала, если бы лохматый неряха не поцарапал мне чемодан! Огромная царапина шла точно через самый крупный цветок сакуры, наклейка задралась противными волнами! Да чем вообще можно было проскоблить «ракушку» до металла через всю краску?!
- Эй, ты мне чемодан поцарапал! - гневно воззрившись на парня, я раздраженно нажала на кнопку. Механизм тут же со щелчком, показавшимся оглушительным во вдруг воцарившейся тишине, затянул ручку в паз.
Патлатый верзила не отреагировал. Конечно, этот глухарь вообще ничего не заметил! Ни своей грубости (это генетически обусловленная слепота), ни моих слов – наушники, ясное дело!
Я решительно подошла к нему, хлопнула рукой по столу. Темноволосое недоразумение подняло на меня недоуменный взгляд карих глаз и, видимо, от неожиданности, вынуло оба наушника.
- Ты толкнул меня и поцарапал мой чемодан!
- А ты мешаешь мне пить кофе! - зло ответил парень и снова сунул наушники в уши!
Возмутительная наглость!
Через несколько секунд он, старательно игнорируя меня, хотя я и возвышалась над ним, сложив руки на груди, вынул из кармана мобилку. Потыкал в нее. Потыкал снова. Сжал свободную руку в кулак, закрыл глаза, сделал глубокий шумный вдох и надолго задержал дыхание.
- Ты сделала заказ? Сделай и возвращайся. Потолкуем! - он зыркнул на меня так, будто с большим удовольствием не «толковал» бы со мной, а порвал бы на куски.
Тут в кафе врубилась музыка. Громко. Так громко, что я поспешила закрыть уши. Девушки за стойкой одновременно кинулись куда-то подкручивать колонку, грохнулся на пол пакет с молоком. Несколько мгновений хаоса, люди за столиками обсуждали глюк техники, а я все же подошла к стойке и, выискав в меню кофе с апельсином, сделала заказ. Есть из-за грубияна расхотелось, в сумке еще осталось одно яблоко и парочка овсяных печений. В случае чего перебью голод позже.
Автомат жужжал, кофе пах бодряще и ярко, нотка апельсина честно пыталась улучшить настроение, испорченное длиннющей и глубокой царапиной на чемодане. При ближайшем рассмотрении оказалось, что царапин три. Одна жуткая и две чуть заметные.
Подкатив чемодан, поставила стакан с кофе на стол, села. Грубиян, на которого я поглядывала все это время, за прошедшие минуты так и не разжал левую ладонь, челюсти у него были плотно стиснуты. Удивительно, как зубы не покрошил себе!
Он снова сделал очень глубокий вдох, медленно выдохнул.
- Показывай царапину, - велел он, как-то опасно раскатав букву «р».
По коже прошел холодок, волосы на затылке мерзко приподнялись, но я не собиралась отступать и пальцем указала на чемодан. Парень встал, одним текучим и смутно хищным движением вышел из-за стола. Подумалось, что он сильный, очень сильный. Я расправила плечи, постаралась изображать уверенность в себе. Пусть я ему едва до плеча достаю и вообще выгляжу троcтинкой на фоне громилы, но давить на себя не дам. Поцарапал – пусть извиняется и чинит!
Верзила присел рядом с чемоданом на корточки, легко, будто пушинку, покачал его, поворачивал и так, и эдак. Пальцами правой руки погладил цветы, мазнул по царапинам.
- Не понял, так где тут царапина? Из-за чего ор? - с вызовом спросил он, впившись в меня взглядом.
Я встала, ткнула пальцем в самый большой цветок:
- Вот здесь!
Царапин там не было. Ни следа.
- Может, я слепой и не вижу, а, может, свет так падал, что тебе показалось, - процедил верзила.
Взгляд на кареглазого парня, явно пытающегося держать себя в руках. Взгляд на идеальную поверхность чемодана. Я не ошиблась, точно. Сама заделать царапину не могла, я не знала формул и давно, очень давно научилась контролировать магию, чтобы подобное волшебство не сработало случайно.
Значит, он маг и исправил все сам. Это в корне меняло ситуацию. Подставлять «своего» мне хотелось меньше всего, и я гораздо спокойней согласилась:
- Может, действительно свет так падал.
- Вот и чудненько! - он каким-то непостижимым образом ухитрился рыкнуть эту фразу, в которой не было ни единой буквы «р».
