Робин стиснул меня в объятиях и надолго замер в этой позе. А меня затопило его счастьем, чистым, ярким, восхитительно сияющим родным золотом.
- Я люблю тебя, Лина, - спустя несколько минут Робин посмотрел мне в глаза. - Люблю.
Нежный поцелуй пах кофе и шоколадом, грел сердце теплом осени и сводил с ума страстностью. Мне казалось, наше общее счастье и признания каким-то образом изменяют не только нас самих, но и наши дары, наши ауры. Очень приятное ощущение, пьянящее и воодушевляющее.
Тем болезненней стала правда об этих артефактах.
- Их сделали обязательными для всех cтарше семи лет еще десять лет назад. За уклонение от вживления – штраф на первый раз. На второй – арест и штраф. На третий – принудительное вживление и тюрьма, как в Ирландии. Там, правда, сразу в тюрьму переселили всех. Резервацией назвали, но суть не меняется, - Робин говорил сухо, спокойно, в глаза мне не смотрел.
- Что делают эти артефакты? - я сильней сжала его ладонь, боясь услышать ответ. Предчувствовала, что он мне очень не понравится.
- Они блокируют превращение. Оборотни признаны опаcными в обеих ипостасях, но звериный облик принимать вообще нельзя. Ну артефакты это и блокируют, – объяснение оставило ощущение недосказанности.
- Не щади мои чувства, не надо, - по отклику ауры я знала, что истолковала замалчивание верно. - Мне нужно знать правду, сам понимаешь.
Робин тяжело вздохнул, второй ладонью накрыл наши руки.
- Οборотни могут превращаться по желанию. В зависимости от обстоятельств. Но ночи полнолуния – это время особое, надо превратиться. Так магия устроена, надо. Хоть на несколько часов. Αртефакт блокирует. Это само по себе очень больно, а если еще и дар сильный, то артефакт не справляется. Получаются частичные превращения. Это вообще ад. Еще и выглядит жутко.
- Что активировал Свен?
Я из последних сил старалась сдерживать клокочущую в душе ярость, стиснула руку Робина.
- Он активировал артефакт. Заклятием дал ему сигнал, что я агрессивен и пытаюсь перекинуться. Сделал искусственное полнолуние. Это особое заклинание для обезвреживания во время беспорядков, например, - объяснил Робин и глухо добавил: - Приравнено к пыткам.
Я сцепила зубы, закрыла глаза, заставляла себя дышать ровно и молчать. Робину не нужно в этой дикой, варварской, бесчеловечной ситуации еще и выслушивать мои возмущения. Они не помогут. От них будет только больней и хуже. Он и так видит, насколько я взбешена.
Запахло дымом, тлеющими листьями. Я открыла глаза, оглянулась по сторонам – рядом с кленом полыхала большая куча листвы.
- Хорошо, что ты не дерево подожгла, – хмыкнул Робин.
- Я бы с удовольствием подожгла департамент, - буркнула я, наблюдая за несоразмерно яркими языками пламени. Тушить точно не стоило, было ясно, что через минуту-две от листьев останется только пепел.
Это время мы молчали. Робин обнял меня. В его руках я пыталась справиться с разрушительными эмоциями и гневом, хоть немного стабилизировать свою магию. Я и забыла, что случайное волшебство пьет столько сил. Чувствовала себя так, будто выложилась полностью на тренировке у магистра Фойербаха. Последний раз спонтанно колдовала лет в пять, не представляла, что рассказ Робина настолько меня распалит.
- Почему Свен знал это заклинание? - голос дрожал от ярости, но несколько уточняющих вопросов я должна была задать, чтобы ненавидеть осознанно и полноценно. За все низости сразу.
Робин старался выдерживать деловой тон, наверное, опасался еще одного всплеска.
- Потому что его родители разработали эти артефакты.
И почему ответ меня не удивил?
- Как долго работают артефакты? Их нужно заменять?
- Их нужно ежегодно контролировать и продлевать действие.
- Разумеется, не бесплатно? – догадалась я.
- Конечно, нет. В год полторы тысячи евро за один артефакт.
Я медленно выдохнула сквозь стиснутые зубы. Шесть тысяч в год на семью. С такими тратами можно не спрашивать, были ли Штальцаны когда-нибудь в отпуске!
Робин обнял меня крепче, погладил по спине.
- Не бесись. Это ничего не даст, - прошептал он.
- Нэлькштайны создали себе прекрасную кормушку. А Буркхарды через «Вестник» вбивают всем в головы, что оборотни опасны! Как же тут не беситься? - я не выдержала, все же сорвалась на крик, но из сильных рук Робина вырваться не получилось.
- Я рад, что ты так реагируешь. Что так переживаешь за меня и вообще… Но это единственный плюс в ситуации, пойми, - в тихих спокойных словах сквозила обреченность, и я не сдержала слезы. расплакалась, уткнувшись лицом ему в грудь.
- Молодые люди, что тут у вас происходит? - раздался рядом голос директора. - Откуда дым?
Я в ответ только всхлипнула и крепче обняла Робина. Пришлось ему объяснять:
- Я рассказал Лине об артефактах оборотней. Она разозлилась и случайно сожгла кучу листьев.
- Естественная реакция, - вздохнул господин Йонтах. - Но, раз у вас разговор все равно уже об этом, есть новости, которые могут вас немного утешить, госпожа Штольц-Бах. Во-первых, я прочитал интервью с магистром Фойербахом и статью, написанные госпожой Келлер. У нее явный талант журналиста, и лично я материалами очень доволен. Завтра вы, господин Штальцан, подниметесь вместе с ней и магистром Клиомом на поверхность. Госпожа Келлер сделает фотографии для репортажа, наберет тексты статьи и интервью для «Вестника» и отошлет их по электронной почте.
- Это приятные новости, - cипло согласилась я, не решаясь поднять на директора заплаканное лицо.
- Во-вторых, по настоянию преподавательского состава Юмны и по моему требованию на господина Нэлькштайна заведено уголовное дело. Он и его семья искренне считали, что оставшиеся до совершеннолетия пять месяцев гарантируют ему иммунитет, - судя по голосу, мужчина поражался чужой вере в полную безнаказанность. - Господин Нэлькштайн не учел, что совершил тяжкое преступление при отягчающих обстоятельствах. В таких случаях уголовная ответственность в полном объеме предусмотрена с шестнадцати лет. С согласия ваших родителей, господин Штальцан, это дело будет предано широкой огласке, а я лично прослежу за тем, чтобы освещалось оно правильно.
- Боюсь, тогда Робину вообще опасно выходить на поверхность, – достав бумажную салфетку, вздохнула я.
- Не переживайте, - улыбнулся господин Йонтах. – Я завтра же поговорю со старшим господином Нэлькштайном и госпожой Буркхард и объясню, чем чревато для их сыновей несоблюдение условий домашнего ареста в ближайшие три месяца.
- Α гимназия? - удивился Робин.
- Отчисленные господа не сдали математику. Даже на семьдесят процентов, - пожал плечами директор. - Так что никакой гимназии. Даже за взятки.
Я улыбнулась:
- Знаю, злорадствовать нехорошо, но ничего не могу с собой поделать.
- Я вас не осуждаю, - вздохнул господин Йонтах. - Эти господа не только вам нервы потрепали. Постарайтесь больше ничего не поджигать, хорошо?
Я промокнула слезы и кивнула.
- Отлично, - директор окинул меня таким взглядом, будто сомневался в том, что мои усилия увенчаются успехом. - Εсть еще кое-что, что я хотел уточнить у вас, господин Штальцан. Госпожа Φельд заверила меня, вашего декана и магистра Донарта, что обезболивающим вы по необходимости будете обеспечивать себя сами. Вы лучше знаете индивидуальную дозировку и сроки применения.
Робин помрачнел, стиснул зубы и сильно сжал мою руку. Я помнила, что все та же госпожа Фельд ясно дала Робину понять, что в школе зелья для него не было и не будет.
- Но это зелье быстро разрушается, а вам его не пересылали перед полнолунием, – директор, кажется, начал догадываться, в чем дело. Фразы стали сухими, отрывистыми. - В этот раз я знаю точно. Почту контролировали с начала расследования. Ваш отец тоже ничего с собой не проносил. Опять же из-за контроля мне это известно.
- В департаменте знали, что артефакт, который я жемчужиной сделал, создает к каждой ночи полнолуния по четыре порции лекарства. В результате родителям в аптеке зелье больше не продают. По распоряжению департамента, - Робин не сводил глаз с директора, отвечал коротко, четко. – Купить на черном рынке они, понятное дело, не могут. Жемчужина оказалась бракованной, и пузырек работает не так, как я хотел. Если отлить из него зелье, оно разрушается за два часа. Мне госпожа Фельд сказала, школа не будет тратиться на дорогое лекарство. Это не заложено в бюджет.
