Я мысленно поблагодарил мать. Уж она-то наверняка лучше меня знает, как обращаться с расстроенной девушкой. Пока они скрылись в ванной, я пошёл в свою комнату, чтобы, наконец, скинуть с себя сырую одежду. По пути зашёл на кухню и поставил на плиту чайник.
Переодевшись, я вышел из комнаты и почти нос к носу столкнулся в коридоре с матерью. Она приложила палец к губам и жестом показала мне на дверь моей же комнаты. Пришлось вернуться. Мать плотно прикрыла за нами дверь и зашептала:
— Серёжа, что случилось? Девочка вся на нервах и дрожит как осиновый лист.
Делать было нечего, нужно рассказать хотя бы суть проблемы. Не вдаваясь в подробности, в общих чертах рассказал, что у Натальи случились неприятности на работе, а до этого в семье. Вот и сдали нервы.
Мать выслушала, покачала головой.
— Ужас какой… Бедная девочка. Одной в Москве, без поддержки сложно. Ладно, я с ней поговорю.
Она вышла из комнаты, а вскоре из ванной, закутанная в мамин тёплый махровый халат, вышла и Наталья. Мать тут же уволокла её на кухню и усадила за стол, где уже стояли две дымящиеся чашки с чаем и выпечка.
— Ты ела хоть сегодня? — мать скептически посмотрела на Наталью, и сама себе ответила: — Вряд ли. Ну ничего. Сейчас мы тебя чайком с малиновым вареньем напоим, чтобы не расхворалась.
Наталья сначала отвечала односложно, сильно смущаясь, и, казалось, вот-вот снова расплачется. Но мать не умолкала, и постепенно её спокойный голос и забота делали своё дело.
Плечи девушки распрямились, взгляд стал более осознанным. Она начала отвечать развёрнуто, проснулся и аппетит. Даже улыбка стала мелькать на её лице в ответ на шутки матери.
Я стоял в дверях, наблюдал за ними и в очередной раз поражался тому, как моя мать очень тонко чувствует, как нужно повести разговор таким образом, чтобы расположить к себе человека и помочь ему позабыть о своих невзгодах. Я это уже не первый раз наблюдал.
Когда Наталья полностью пришла в себя, мать бросила на меня быстрый взгляд и, сказав, что ей нужно зайти к соседке за чем-то там, покинула нас, дав возможность поговорить наедине.
— У тебя замечательная мать, — проговорила Наталья, когда мы остались одни.
— Согласен. Она такая, — я сел за стол. — Рассказывай.
Наталья взяла в руки краешек пояса от халата и принялась его теребить. А после начала рассказывать. И по мере её рассказа я мысленно начал… мягко говоря, негодовать. Ситуация оказалась не просто не такой серьёзной, какой показалась мне изначально, она была абсолютно иной.
Да, к ней и в самом деле приходили из милиции. Говорили с ней вежливо, корректно. Не угрожали, и ни в чём не обвиняли. Расспрашивали её о Викторе Анатольевиче: когда она его последний раз видела, о чём говорили, не казался ли он ей встревоженным или странным.
Выяснилось, что его нашли в той самой квартире, но не убитым, как я подумал, увидев её, а… мёртвым от сердечного приступа. Естественная смерть, как заключили медики. Верилось мне в это слабо, но… как есть.
Милиция же отрабатывала все версии, опрашивала всех, с кем он контактировал в последнее время. И Наталья для них была просто одним из свидетелей, молодой медсестрой и другом семьи, которая могла что-то знать о его состоянии здоровья. Ни о каком подозрении в её адрес речи даже не шло.
С одной стороны, новость замечательная, но одновременно с этим я ощутил глухое раздражение. Ох уж эти женщины. Умеют же они накрутить и себя, и всех вокруг.
Из-за истерики Натальи я уж было настроился на худшее. Представил допросы, обыски, обвинения и уже стал продумывать план действий, а тут…
Хотя, если честно, я её понимал. На неё за последнее время действительно свалилось столько всего, что нервы, в конце концов, не выдержали. Недаром говорят в народе, что у страха глаза велики.
Вскоре пришла мать, и разговор пришлось завершить. Ну а к тому времени, когда домой вернулся отец, обстановка в квартире была уже совершенно иной. Он застал на кухне идеалистическую картину: мама, рассказывая очередную забавную историю с работы, жарила картошку с грибами, а Наталья, закутанная в халат, стругала овощи для салата, кивая и улыбаясь в такт маминым словам.
Я отвёл отца в комнату и рассказал всё как есть.
— Ну что ж, отлично, что всё обошлось, — философски рассудил он. — А насчёт Натальи мы с Сергеем Павловичем кое-что придумали. Устроим её к нам в бюро на должность медсестры. Начнёт с самых низов, но ничего, справится. Зато территория там контролируемая и никакие Викторы Анатольевичи туда не сунутся. Да и под присмотром будет.
Поблагодарив отца за помощь и участие в этом деле, я спросил, сможем ли мы отвезти Наталью домой. Отец, конечно же, согласился, сказав, что и сам хотел предложить это. Время-то уже позднее, а ночевать у нас негде. При этом он так посмотрел на меня, что я не удержался и хрюкнул от смеха.
За ужином я рассказал Наталье, что с работой всё благополучно разрешилось, и предоставил слово отцу. Тот пересказал ей всё, что ранее сообщил мне. Надо ли говорить, что девушка была на седьмом небе от радости и раз десять поблагодарила отца и ещё раз пять добавила, что ей очень-очень стыдно перед Сергеем Павловичем за то, что пропала без объяснения причин? Услышав это, отец отмахнулся и сказал, что сам давно всё объяснил ему и, чтобы она прекращала выдумывать ерунду. Лучше пусть к работе поскорее возвращается.
После ужина мать снова увела Наталью, но на этот раз в комнату. Платье девушки так и не высохло, поэтому мать предложила своё — не ехать же ей домой в одном халате.
Уже на выходе из квартиры, Наталья в очередной раз тепло и душевно поблагодарила мою мать за гостеприимство и заботу. И вдруг, словно боясь передумать, девушка сделала быстрый шаг вперёд и крепко-крепко обняла её, задержавшись на несколько лишних секунд.
Мать слегка удивилась такому порыву, но тут же мягко обняла её в ответ, погладив по спине. А вот я не удивился. Я её прекрасно понимал. Как понял бы и любой другой ребёнок, который с раннего детства был лишён материнской заботы и ласки.
* * *
Следующие два дня прошли спокойно и почти рутинно. Я продолжал проходить медкомиссию в штатном режиме, и всё шло как по маслу. Я уже расслабился немного, думая, что очередной этап моего пути пройден.
Но на третий день, под конец обследования, когда я вышел из кабинета последнего специалиста и довольный направлялся к выходу, меня остановил молодой капитан.
— Товарищ лейтенант Громов?
— Так точно, — ответил я.
— Прошу проследовать за мной. Вам назначена личная беседа.
Не сказать, чтобы это меня сильно удивило или насторожило. Насколько я знал, ничего необычного в этом не было. Стандартная практика при отборе в отряд. Но червячок сомнений где-то глубоко внутри зашевелился.
С перспективными кандидатами могли побеседовать и представители кадровых органов, и члены отборочной комиссии, чтобы оценить не только физические данные, но и морально-психологический облик. Подобные разговоры всегда были конфиденциальными, без свидетелей. Детали, естественно, разглашать запрещалось. Поэтому я без лишних мыслей последовал за капитаном.
Наконец, мы остановились у неприметной двери без названия. Капитан постучал, дождался разрешения, открыл дверь и отчеканил:
— Товарищ подполковник, лейтенант Громов доставлен!
Затем он жестом пригласил меня войти. Сам он заходить не стал, притворил дверь, оставив меня один на один с тем, кто ожидал меня в кабинете.
— Входите, лейтенант, присаживайтесь.
Я вошёл и окинул говорившего быстрым, оценивающим взглядом. Мужчина в летах в форме подполковника авиации с испещрённым оспинами и шрамами лицом. Впрочем, смотрел он на меня дружелюбно. Всем своим видом демонстрировал, что расположен ко мне. Его приветливость, напротив, насторожила меня. Слишком уж он старался выдать себя за доброго дядюшку.
Я сел на стул, расправил плечи и приготовился внимать.
— Я заместитель начальника отдела кадрового управления ВВС, подполковник Прохоров Юрий Николаевич, — представился он.
