Я сполз с песчаного холмика. Ночной абордаж отменяется: число врагов неизвестно, да и на стороже они. Перевернулся на спину и начал размышлять, что пираты делать будут. Война – это не кто кого перестреляет, а кто кого передумает. Я должен предугадать действия их предводителя и выработать свои контрмеры. Сейчас у них два пути: дождаться утра и, стащив корабль с мелководья, попытаться удрать, игнорируя повреждения. Тем более дырки от ядер выше ватерлинии. Преследовать их мы не сможем, не на чем. Обстрел тоже мало что даст, быстро из-под него выйдут. Теперь они знают, где наши пушки стоят.
Второй путь – десант, захват нашего небольшого форта и грабёж. Что их может на это подвигнуть? Численный перевес в живой силе и жажда богатых трофеев. Галеон, судя по его растерзанному внешнему виду, лежит на берегу уже не один год. Значит, и мы тут сидим уже долго. И нас, потерпевших кораблекрушение, ещё никто не обнаружил. Количество стрелявших пушек они тоже посчитали и, возможно, решат, что нас осталось мало, мы ослаблены долгим здесь пребыванием, голодом и болезнями. На одной рыбе и дичи европейцу здоровье сохранить трудно. Возможно, решат, что и пороха у нас совсем мало. А галеон был большой и вёз полные трюмы ценного груза. И весь этот груз находится сейчас в небольшом укреплении под защитой слабого гарнизона. Заманчивая добыча!
Единственное, что не вписывалось в мои рассуждения, так это наличие у нас исправного морского баркаса, на котором можно добраться до обжитых мест. Может, решат, что мы здесь до сих пор потому, что не желаем груз оставлять без присмотра? Тогда его ценность в их глазах возрастает многократно. Что можно охранять, подвергая себя лишениям на диком берегу, имея возможность его покинуть? Золото!
Если пираты придут к тому же умозаключению, что и я, то пойдут по второму пути – десант! И мне надо принять меры. Корабль этот хочу! Он мой, и я его угнать у меня не дам! А каким образом я это могу сделать? Думай, башка, картуз куплю!
И башка придумала: нельзя позволить пиратам снять корабль с мели. Но сначала попыталась связаться с Вито. Что к моему удивлению и искренней радости удалось. Всё-таки больше двух километров между нами!
– Я слышу тебя, отец! – ясно и чётко прозвучало у меня в мозгу. – Говори, я слушаю!
А я ничего сказать и не мог. Только водопад эмоций – удивление, растерянность, радость, недоумение… Даже лоб вспотел от такой новости. Вито назвал меня ОТЦОМ! Бедный сирота-найдёныш поверил, что обрёл родного человека!
– Отец, что с тобой? Я не могу понять твои мысли! С тобой всё в порядке?
– Всё в порядке, сынок, – приглушив эмоции, ответил я. – Передай дядьке Пантелеймону, что он должен сделать…
Рано утром, когда на востоке только-только начала светлеть полоска неба, пираты зашевелились. По палубе началось движение, застучали молотки и топоры, завизжала пила. Не дождавшись ночного абордажа, они уверились в нашей слабости и воспрянули духом. Нам были слышны их громкие бодрые голоса, даже смех раздался. Правда, его тут же пресёк командирский рёв. Отдать должное: пираты работали дружно и умело, быстро навели порядок на избитой нашими ядрами палубе, выбросив обломки за борт. Несколько матросов залезли на мачты, разбираясь с порванным такелажем. Тут со стороны нашего редута раздался пушечный выстрел. Ядро шлёпнулось в воду, не долетев метров сорока. Пираты замерли, спрятавшись, кто за что успел, но увидев недолёт, повылазили. Раздались оскорбительные выкрики с соответствующими жестами, но рёв капитана опять придал нужное направление пиратской энергии.
– Вито, с какой отметки по таблице был произведён выстрел?
– С четвёртой, отец.
– Отлично! Установка по пятому пункту, заряд один с четвертью, ядра. Ждать команды. Баркас готов?
– Готов!
– После моей команды пусть немедленно уходит в океан. Со стороны восходящего солнца пираты его не заметят. Всё понятно?
– Так точно!
И этот туда же! Но как хорошо иметь дальнюю связь! Просто чудесно! Это какие ж перспективы открываются! Ну, ладно, хватит восторгов. У нас тут война, в некотором роде. Четвёртый пункт в таблице углов возвышения это последний, уже предельный для нашей артиллерии. Потому я навеску пороха и увеличил, но это не опасно. Пушки я испытывал и полуторной навеской, выдержали.
Пираты споро приводили мой корабль в порядок. Только они ещё не знали, что он мой. Было их на палубе и мачтах около пятидесяти. Умелые матросы и мне бы пригодились. Но об этом подумаю потом, когда всё закончится. Жаль только, что сейчас их суета – мартышкин труд. Мои сержанты в корме галеона уже подготовили к картечному выстрелу засадную артиллерию. Тоже ждут мою команду. Стрельба по неподвижной мишени из заранее нацеленной пушки – весьма приятное занятие. И очень результативное!
– Баркас – пошёл! – отдал я мысленную команду Вито. И увидел, как из бухточки не поднимая паруса, чтоб не раскрыть манёвра, на вёслах рвануло наше судёнышко. И через некоторое время потерялось в лучах встающего солнца. Теперь надо подождать хотя бы с полчаса, пока баркас преодолеет расстояние до пиратского судна, и Пантелеймон подаст сигнал. Ждём!
А денёк обещал быть хорошим! Не жарким, здешнее лето уже заканчивалось. И не холодным. Лето всё же ещё! Лёгкий бриз обдувал моё потное от нервного напряжения лицо, солнышко выкатывалось из-за горизонта, стучали молотки пиратов. Идиллия. Которую разрушил пушечный выстрел со стороны океана. Пантелеймон подавал сигнал!
– Редут, огонь! – подал я мысленную команду. Почти тут же раздался залп с мыса, и я услышал шелест подлетавших ядер. В цель попали четыре, два упали с небольшим недолётом, почти под борт пиратского судна, а три с перелётом. Я передал Вито корректировку, но приказал не стрелять.
Пираты метались по кораблю, не зная, что делать. Столь меткий огонь с мыса поверг их в шоковое состояние. Матросы, находившиеся на мачтах, попадали в воду, живые поплыли к берегу, мёртвые остались качаться на небольшой приливной волне. Вновь раздался рёв капитана – уцелел, везунчик! – и оставшиеся в живых пираты горохом посыпались в пришвартованный к правому борту баркас. Тот, осев по планширь, ходко пошёл к берегу. На что они надеялись, я не понял. Поступок отчаяния или отчаянной дерзости? Решили дать бой на берегу? Или удрать от боя? Время покажет!
Дал сигнал бойцам приготовиться. Застучали кремни, высекая огонь. Потянуло дымком горящих фитилей. Пиратский баркас быстро приблизился к берегу. Что там двести метров для сильных гребцов, подстёгнутых страхом смерти! На приличной скорости баркас врезался в берег, я гаркнул «Огонь!» и слитный залп моих шести берсо, подкреплённый пищалями, больно ударил по ушам. Нам – по ушам, а пиратам – по остальным частям их немытых тел. Океанский бриз быстро развеял пороховой дым, и я решил, что к баркасу не пойду. Не хочу смотреть на свежеприготовленный фарш из мяса, костей, обрывков одежды и оружия. Вот такой я эстет. Люблю смотреть на красивое, а не на отвратное. Хоть сам его и сотворил.
На берег высыпали стрельцы и индейцы. Я только и успел крикнуть, чтобы всех живых в плен брали. Поспрошать их надо, что за беспредел они тут учинить задумали. Со стороны корабля послышался зычный голос дядьки. Я глянул в ту сторону. На полубаке стоял Пантелеймон и махал шапкой. Абордаж увенчался успехом. Пиратское судно поменяло хозяина. От его борта отвалил наш баркас и через несколько минут уткнулся носом в берег. Стрельцы привезли пленных пиратов и стали выгружать их на песок, не слишком церемонясь. Почти все искатели удачи были ранены, но все – крепко связаны. Стрельцы выложили их в рядок. Восемнадцать штук. Туда же индейцы побросали ещё шестерых, что выплыли на берег самостоятельно. Двадцать четыре. Двадцать пятым с расстрелянного баркаса приволокли целого и невредимого мелкого мужичонку с огромной чёрной бородой. Вылитый Карл Маркс, только горбатый и ростом не вышел: мне ниже груди. И если бы не борода, то вполне сошёл бы за подростка.
– Ты кто, убогий?
