В комнате запахло пылью и металлом.
– Ничего личного, у нас приказ, – голос самого крупного мужчины прозвучал грозно.
В дверь, запнувшись о порог, ворвалась мама. Ее каштановые волосы, обычно уложенные с такой тщательностью, сейчас были собраны в лохматый, небрежный пучок, из которого выбивались пряди. На плечи наброшен старый плед, а из-под него торчала ночная рубашка. Ее глаза, еще мутные от сна, метались по комнате, пытаясь осознать кошмар, разворачивающийся в крошечной гостиной.
– Что здесь? Ох... – только и смогла выдохнуть она, прижимая ко рту худую, исчерченную прожилками руку.
– Вирен Хэт, – снова заговорил их главный. – У нас приказ. Мы забираем вашего сына в военную академию «Стикс», для дальнейшей защиты страны. Ситуация выходит из-под контроля, наши войска значительно редеют. Император принял решение о принудительном призыве.
Шесть других солдат стояли по струнке смирно, безликие и неподвижные, словно и вовсе не живые.
– Он... Кириен болен! – голос мамы сорвался на визгливую, отчаянную ноту. Она замерла в дверях, словно надеясь, что ее хрупкая фигура сможет стать непреодолимой стеной. – Сделайте исключение, умоляю вас! Он не переживет этого!
– Я сожалею, но таков закон, – отрезал мужчина. Он сделал шаг ко мне, к дивану. Его тень накрыла нас с братом целиком.
– Не смей! – яростно закричала я, выставив перед собой дрожащие руки, словно они могли остановить эту лавину.
Он даже не взглянул на меня. Грубый толчок отбросил меня в сторону, я ударилась плечом о косяк, в моих глазах потемнело от боли и унижения. Его рука в толстой кожаной перчатке впилась в воротник брата, поднимая его, как вещь.
– Пожалуйста! Оставьте его, он болен! От него не будет толку! – мама было рванула вперед, но один из солдат преградил ей путь, не давая возможности подобраться ближе.
Я, давясь беззвучными, горькими слезами, смотрела, как Кира подняли. Его ноги подкашивались, все тело било мелкой дрожью. Он еле держался, его стеклянный, невидящий взгляд был устремлëн в пустоту, будто душа уже покинула тело. Он просто бессильно отпустил голову, и этот жест что-то окончательно надломил во мне.
И тогда из моей груди вырвались слова, которые должны были изменить все.
– Я доброволец!
– Не смей, Энни! – завопила мама, и в ее голосе был уже не просто страх, а настоящая, леденящая душу паника.
Их главный медленно обернулся ко мне. Свет лампы скользнул по забралу его шлема, ослепительно сверкнув. Я не видела его глаз, но чувствовала на себе тяжелый, оценивающий взгляд.
— Вы слышали? — повторила я, заставляя свой голос не дрожать, гордо вставая во весь рост. — Я доброволец. Берите меня.
2. Рыжик
Моя жизнь никогда не была усыпана розами — я родилась не в сияющих верхах и даже не в почтенных средних слоях. Я принадлежала к самому низу, к его грязной, неприглядной изнанке. Но я не жаловалась. Пока отец был жив, наш маленький ветхий дом на отшибе дышал теплом и смехом. Среди всех невзгод наша семья была тем надёжным оплотом, где царили любовь и взаимопонимание.
Все рухнуло, когда тяжелая болезнь, та самая, что выкашивает целые деревни, безжалостно забрала отца. Мне было тринадцать, и мир в одночасье лишился красок и устойчивости. Вся тяжесть бытия грузным камнем легла на плечи матери. Я видела, как она сгибалась под этим весом, но не ломалась. Она пропадала на работе с рассвета до глубокой ночи, ее руки, некогда такие нежные, покрылись грубыми мозолями и трещинами, а в глазах поселилась вечная усталость. Мы с Киром продолжали ходить в школу — мама гнала нас учиться, видя в этом наш единственный шанс на хорошее будущее.
В пятнадцать я поняла, что больше не могу быть обузой. Я бросила школу и пошла работать. Мама одна не могла тянуть и нас, и неподъемные, словно свинец, налоги, которые империя возлагала на плечи бедняков. Брат, с его добрым и отважным сердцем, тоже рвался помочь, но его не брали никуда — слишком молод. Я настояла, чтобы он оставался в школе, прикрываясь прагматичным аргументом: «Закончишь — найдешь работу получше моей». Внутри же просто хотела уберечь его, дать ему то немногое детство, что у нас еще оставалось.
Мои руки быстро познали цену медяков. Я мыла полы в лавках, оттирая застарелую грязь, часами сидела с чужими капризными детьми, а по вечерам подменяла маму в душной, прокуренной таверне «У старого ворона», где от посетителей пахло дешевым пойлом и тоской. Я хваталась за любую работу, любой грош, особенно после того, как страшный недуг, точь-в-точь отцовский, сковал и Кира. Его юное тело отчаянно боролось с болезнью, и я из последних сил верила, что он победит. Эта вера грела меня холодными, голодными ночами.
И да, пусть это прозвучит эгоистично, но я мечтала не только о его выздоровлении. Я мечтала о том дне, когда мне станет хоть чуточку легче. Когда я не буду валиться с ног от усталости, когда не придется считать каждый медяк, откладывая на очередное дорогое, но бесполезное снадобье для брата. Я мечтала просто выспаться.
И поэтому, подавив ком отчаяния в горле, я гордо выпрямила спину и пошла за этим грубым мужланом, для которого мы все были лишь живым скотом. Ему было совершенно плевать, кого бросать в мясорубку — меня, худощавую и мелкую девчонку, или больного, едва живого парнишку. Лишь бы цифры в отчете сошлись.
Но никакая гордость не могла заглушить то, что резало мое сердце без ножа, тихо и беспощадно. Ужасающий, пронзительный крик мамы... Не плач, а именно крик — полный такого отчаяния и боли, от которого ныла душа. Я обернулась в последний раз и увидела, как она, обезумев от горя, прижимала к себе Кира, а ее слезы падали на его всклокоченные волосы. Эта прощальная картина — мать, теряющая своего ребенка, и брат, смотревший на меня пустыми глазами стыда и бессилия, — стало последним, что я увидела, переступая порог нашего старого, покосившегося дома. Дома, который был уже не крепостью, а лишь хрупкой скорлупой, не сумевшей нас защитить.
На улице стоял зловещий, густой туман. Та самая ядовитая пелена, что появилась именно тогда, когда из самых темных глубин выползли Они. Он стелился по земле молочно-белым, мертвенным облаком, скрывая очертания знакомых улиц, превращая мир в призрачный кошмар. Он въелся в стены, отравлял колодцы и медленно подтачивал жизнь. Никто из наших точно не знал, откуда Они пришли, но Они принесли с собой лишь боль, голод и болезни.
Сначала, помнится, власти говорили, что все под контролем. Но ложь быстро выцвела. Вот уже семь лет ведется эта ужасная, изматывающая война, в которой мы лишь пушечное мясо. Особенно тяжело пришлось нашей стране, раскинувшейся у подножия гор. Этерия — имя, звучащее как насмешка над его нынешним состоянием, будто эфирная, невесомая надежда, которую вот-вот поглотит туман. Некоторые говорят, что первый прорыв произошел где-то на западных рубежах, у Серых Хребтов, где шахты уходят так глубоко, что уже никто не помнит, что на их дне.
– Шевелись, давай! – грубый толчок в спину заставил меня споткнуться. Сапог солдата пришëлся точно по стоптанной пятке моего старого ботинка. Раздался отвратительный сухой хруст – подошва окончательно рассталась с кожей. Я лишь цокнула языком, глядя на отвалившийся лоскут. Что с того? Мне уже было нечего терять. Всё, что имело хоть каплю ценности, осталось там, за покосившейся дверью нашего дома, в рыдающих криках матери и в стеклянном взгляде брата.
Мы подошли к огромной, угловатой машине, похожей на бронированного железного зверя. Она стояла, урча глухим мотором, и из её выхлопной трубы валил едкий, тёмный дым, смешиваясь с туманом. Внутри, за запотевшими стёклами, сидели люди. Только мужчины. Ни одного женского лица. Их взгляды были пустыми и отрешёнными. Большинство из них было чуть старше или младше меня, около двадцати лет. Лица покрывал шок и неверие. Изредка встречались более взрослые лица, лет тридцати-сорока, с глубокими морщинами у глаз и плотно сжатыми губами.
