— Ты глухая? — голос зазвучал резче, раздражительнее.
— Нет, — ответила я без единой эмоции, сквозь стиснутые зубы.
Его же ответом стал сильный толчок. Меня грубо схватили за ворот ночной рубашки и оттолкнули в сторону, к немногочисленной кучке таких же потерянных душ. В горле встал ком от унижения. Нужно быть внимательнее. Здесь любая оплошность может стоить жизни.
О, да это просто насмешка судьбы! Рыжик оказался в моем отделении. Он стоял, бессильно опустив голову, и его плечи были сгорблены. Его пальцы с изящными, чистыми ногтями — явно не знавшие черной работы — лихорадочно теребили и без того идеально выглаженную рубашку. Нервно. Словно он пытался отряхнуть с себя прилипшую грязь этого места.
Я нарочно встала рядом, плечом к плечу. Он снова резко отшатнулся, будто от прикосновения с раскаленным металлом. Его взгляд мельком скользнул по мне и снова уткнулся в землю. Да что, черт возьми, с ним не так? Я что, дышу на него чумой?
Мысли прервал резкий, как выстрел, окрик:
— За мной, десятое отделение! Не зевать!
Это был уже другой солдат, что ранее стоял один у ржавого, высокого забора. Теперь у меня появился шанс разглядеть его лучше. Его куртка была небрежно растëгнута, вопреки всем порядкам, и из-под нее виднелась темная майка. На мощной груди поблескивала серебряная цепочка с каким-то темным, зубастым амулетом. Он отличался от остальных безликих солдат — в его позе выделялась хищная мощь, а во взгляде, который я на мгновение поймала из-под козырька шлема, холодная уверенность. По спине пробежали ледяные мурашки. Он явно опаснее других.
Мы тронулись. Он шел быстро, не оглядываясь, его широкие плечи рассекали сырой воздух. Нашей группе пришлось почти бежать, чтобы поспевать за его размашистым шагом. Я, со своим низким ростом и короткими ногами, отчаянно семенила сзади, спотыкаясь о камни. Мои стоптанные ботинки скользили по мокрому гравию. Остальные парни, с их длинными ногами, легко обгоняли меня, и я чувствовала себя ещё большей неудачницей.
Наш бег завершился у подножия сооружения, которое, казалось, было воплощением отчаяния. Казарма представляла собой громадный, продолговатый бункер из темного, проржавевшего металла, по которому струились тёмные подтеки. Никаких окон, лишь щелевидные отверстия под самой крышей, похожие на прищуренные глаза. Массивная дверь из стальных листов стояла приоткрытой, и из её темного проема тянуло запахом плесени и окисленного железа.
Тот самый солдат с цепочкой на груди развернулся к нам. Его тень, отброшенная тусклым светом прожекторов, поглотила нас с головой.
— Прибыли. — его голос прозвучал властно и низко. Он не стал кричать. Он просто указал большим пальцем в сторону зияющего проема. — Внутри вас ждут койки. Занимайте любые свободные. С рассветом начнется ваша новая жизнь. Постарайтесь в ней не сдохнуть сразу.
— Миленько, — ядовито прошипела я себе под нос, но внезапная пауза оказалась настолько тихой, что слова прозвучали на удивление громко.
Он замер, будто я бросила в него камень. Плечи напряглись, и он медленно, с почти звериной грацией, развернулся. Его взгляд, даже сквозь затемненное стекло шлема уперся прямо в меня. Я почувствовала, как кровь стынет в жилах, и мысленно прокляла свою несдержанность. Привлекать внимание сейчас — чистое безумие.
Он сделал несколько медленных, мерных шагов в мою сторону. Скрип его берцов по гравию был оглушительным.
—Ты… что-то сказала? — от его интонации, я вся сжалась.
Я заставила себя поднять подбородок, впиваясь взглядом в его шлем.
—Вам показалось, — выдохнула я, поздно было быть паинькой.
Он остановился в паре шагов.
—Так, — он обвел наше отлеление взглядом. — Все, внутрь. А ты,«длинный язычок», останешься… Чувствуешь себя особенной, новенькая?
Последнюю фразу он произнес почти ласково. От этого псевдо-шепота по спине побежали ледяные мурашки.
— Нет, — честно ответила я. Особенной я себя не чувствовала. Никогда. А вот глупой сейчас — вполне.
— Здесь все равны. Если ты ещё не поняла, куда тебя занесло, я с удовольствием это продемонстрирую.— от его слов я непроизвольно вздрогнула.
Пока он говорил, остальные члены десятого отделения, словно стая испуганных овец, поспешно и бесшумно проскользнули в темный проём казармы. Рыжий парень снова мельком бросил на меня взгляд, полный не то жалости, не то страха, и исчез внутри. Я осталась стоять одна перед этой грозной фигурой, ощущая, как ледяной ветер пробирается сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Я нервно сглотнула, чувствуя, как комок страха подступает к горлу, но с силой прогнала его. «Не показывай слабость.»
Он медленно обошел меня кругом.
— Выглядишь хрупкой. Сломаешься в первый же день,— прошипел он позади меня. — Но, может, в тебе есть характер? Проверим.
Я слегка съëжилась, обхватив себя руками от холода и его пугающего тона.
— Стоять прямо! — приказал он и я инстинктивно выпрямилась,вжав голову в плечи. Куда уж прямее.
— Не двигаться с места. Пока не рассветет. Или пока не упадешь. Для начала хватит.
Он развернулся с таким видом, будто только что сделал мне одолжение, и его тяжелые берцы медленно удалились по гравию. Скрип шагов затих, и я осталась наедине с ночью.
Холод, который сначала лишь слегка щипал кожу, теперь впивался в нее ледяными когтями. Влажный воздух, насыщенный ядовитым туманом, обволакивал меня, безжалостно высасывая последние крохи тепла из моего худого тела. Я стояла ровно, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Стояла, даже когда тьма сгустилась до непроглядной, бархатной черноты, и лишь тусклые отблески на облаках напоминали о существовании луны. Стояла, когда по ногам и рукам побежала мелкая, неконтролируемая дрожь, а зубы выбивали предательскую дробь.
Из щелевидных окон казармы доносились приглушенные голоса, обрывки смеха. Кто-то рассказывал историю, кто-то спорил. За маленьким окном мелькали тени — теплые, живые, находящиеся под крышей. Я сглотнула ком обиды и злости, такой горький, что он обжигал горло. Жалела, что раскрыла свой болтливый, глупый рот. Я лишила себя возможности провести ночь в тепле, вдали от этого пронизывающего ветра.
А потом я взяла себя в руки. Мне ведь было всего лишь холодно, а не страшно. Холод я могла выдержать. Холод мой старый знакомый. Я не сдвинусь с этого места. Пусть убедится, что Энни Хат так просто не сломается.
4. Утро
К рассвету мои ноги превратились в две деревянные палки, онемевшие и негнущиеся, которые лишь судорожно подрагивали на ледяном ветру. Я устала так, как не уставала никогда, даже после самых изматывающих смен в таверне. Это ожидание оказалось пыткой куда более изощренной, чем я могла предположить.
И когда первые тусклые лучи солнца, прорвались сквозь плотную пелену тумана, я не почувствовала радости. Лишь позволила себе усталую, кривую усмешку. Я выдержала. Хотя веки жгло, а в глазах стояла колющая боль.
Все тело ломило, руки тряслись от перенапряжения, а во рту было сухо и горько, как в адской пустыне. Я не пошла в казарму. Я осталась стоять, собирая последние крупицы сил. Пусть он придет. Пусть увидит, что я не сломалась. Не упала. Что меня, выросшую в холоде и голоде, просто так не напугать.
Солнце медленно ползло вверх, окрашивая туман в грязно-серые тона, но его все не было. Ноги предательски подкашивались, и я с силой заставляла их выпрямляться, впиваясь зубами в нижнюю губу.
— Новобранец. Ты меня… удивила. — Его голос прозвучал прямо за моей спиной. На сей раз я не слышала его шагов. — Наказание окончено. Можешь идти переодеваться.
Я молча, не оборачиваясь и не удостаивая его взгляда, поплелась к казарме. Мне потребовалась масса усилий, чтобы идти прямо.
Внутри казармы стоял тот ещё аромат — тошнотворная смесь пота и грязных мужских тел. Здесь были не только «богатенькие» вроде рыжего парня, но и простые рабочие. Одна свободная кровать ждала меня в самом конце казармы, у стены, покрытой потëками конденсата. На ней лежало потрёпанное серое одеяло, подушка отсутствовала, а рядом лежала бесформенная грубая форма.
