— Маленькая деревушка на окраине. Хеллгрим. — Название прозвучало как нечто далекое.
— Совсем скоро мы начнем зачищать небольшие территории, — произнес он. — Повлияй на командира. Убеди его запросить назначение именно в твой Хеллгрим. Тогда у тебя будет шанс.
Я горько рассмеялась. Звук получился коротким и надломленным.
—К чему ему слушать меня? — его предложение было таким глупым.
Тэйн повернул голову, и сквозь пелену тумана я увидела его прищуренный, циничный взгляд.
—К тому, что ты ему нравишься. Пользуйся этим, — он произнес это колко, с горькой прямотой. — К сожалению, у парней нет такой привилегии. Это единственное оружие, что у тебя есть. Используй его, если хочешь успеть.
Горькая усмешка исказила мои губы. Я почти рассмеялась от его абсурдной теории.
— Что за ерунду ты мелешь? — голос мой прозвучал прерывисто. — Этот... садист... Он смотрит на всех, как на расходный материал. Лёд теплее, чем он. С чего бы вдруг я могла ему понравиться?
Тэйн резко повернул голову, и сквозь пелену влажной мглы я увидела, как его глаза сузились, а скулы напряглись.
— Малышка, я узнаю этот взгляд. Собственнический. Холодный, да. Но в нем есть и ... интерес. То, как он следит за тобой на плацу, как замирает, когда ты проходишь рядом. Это раздражает. Не обманывай себя.
25. Старые раны
Рассвет не принес облегчения, лишь сменил черную темень на серый, пронизывающий холод. Воздух стал лезвием, впивающимся в оголенные участки кожи. Я безуспешно пыталась сжаться в комок, выжимая из одежды последние жалкие крохи тепла. Тэйн повис на веревках безжизненным грузом.
Оглушительный, рвущий барабанные перепонки вой сирен прорезал утреннюю тишину, заставляя все внутренности сжаться. Тэйн резко выпрямился, уперевшись спиной в столб, и я заметила, как его тело вновь напряглось.
— Веселье начинается, — проскрежетал он, и в его голосе не было ни капли веселья.
Вскоре мимо нас, как река, потянулись новобранцы. Их шепот, смешки и тычки пальцами обжигали сильнее холода. Я смотрела поверх их голов, уставившись в свинцовое небо, стараясь не видеть их лиц. Но вот выдвинулось и моё отделение. Лысый, под номером сто два, нарочно тыкнул в меня пальцем, проходя мимо, и его гогот, подхваченный приятелями, всколыхнул огонь в груди.
И тогда из строя вырвался Рыжик. Он подошел вплотную, его лицо было искажено не злорадством, а горьким упреком. Скрестив руки на груди, он зло взглянул на Тэйна.
— Ты всё-таки втянул её в это дерьмо, — его слова прозвучали устало. Он перевёл взгляд на меня. — Я же говорил, что не стоит. Ну почему ты меня никогда не слушаешь, Эн?
Его забота в этот момент была невыносима. Она обнажала всю глубину моего падения.
— Перестань, и без тебя тошно.
— А я говорил, что твое общение с ним приведет к чему-нибудь такому, — Келен не унимался. Каждое его слово было каплей, точившей камень моего терпения.
Я закрыла глаза, чувствуя, как гнев и отчаяние медленно поднимаются по горлу едким комом. Холод дерева за спиной, онемевшие руки и этот бесконечный поток нравоучений — казалось, сама вселенная решила испытать меня на прочность.
— Лучше принеси Эн воды, — раздался резкий, насмешливый тон Тэйна. Он говорил, не поворачивая головы, глядя куда-то в пустоту перед собой. — На это ты хотя бы способен? Или побоишься гнева командира?
Я с силой выдохнула, и из груди вырвался хриплый, надломленный звук.
—Не нужно, — прозвучало тише шепота, но с непререкаемой окончательностью. Я открыла глаза и встретилась взглядом с Рыжиком. — Просто иди, Келен.
В этих словах не было злости. Лишь тяжелая усталость. Усталость от боли, от унижения, от этой бессмысленной перепалки. Я видела, как он сжал кулаки, как дрогнули уголки его губ, но нового упрека не последовало.
— Я принесу воды. А с тобой мы еще поговорим об этом, — Келен снова бросил в сторону Тэйна взгляд, полный угрозы, и, развернувшись, зашагал прочь, его рыжая шевелюра вспыхнула тусклым огнем в унылом свете утра.
Я безуспешно попыталась изменить позу, найти хоть каплю облегчения, но грубая веревка лишь глубже впивалась в запястья, оставляя на коже багровые, огненные полосы.
— Не доставай Келена, — с упреком произнесла я, чувствуя, как усталость подтачивает меня изнутри.
— Что ты его опекаешь, словно он ребенок. — усмехнулся Тэйн, словно я говорила нечто смешное.
— Просто не хочу, чтобы с ним что-то случилось по моей вине, — выдохнула я, глядя в серое небо. — Он хороший парень.
Наступила короткая пауза.
— А я какой? — внезапно спросил Тэйн, и я услышала, как в его голосе снова появилась та самая натянутая, чуть кокетливая нотка. Я повернула голову и увидела, как он смотрит на меня, натянув на своем бледном от усталости лице подобие дерзкой улыбки.
— Напрашиваешься на комплимент? — скептически хмыкнула я, пытаясь скрыть неожиданную неловкость.
— Просто ответь, — он дернул руками, пытаясь размять затекшие мышцы, и его гримаса боли была красноречивее любых слов. Ему было так же тяжело, как и мне. — Давай отвлечемся от этого.
Слова застряли у меня в горле. Что я на самом деле о нем думала? Под маской цинизма и дерзости скрывался кто-то... милый. Надежный, несмотря ни на что. И с ним было по-настоящему весело.
— Ты... приставучий, — наконец выдохнула я, и на моих губах дрогнула слабая, но искренняя улыбка.
Я уже думала, что этот неловкий разговор исчерпан, и мы снова погрузимся в молчаливое терпение боли. Но тишину нарушил его голос, прозвучавший тихо, но с невероятной четкостью:
— А ты прекрасна, Энни.
Я резко подняла голову, и взгляд мой столкнулся с его. Ни тени насмешки, ни привычной дерзости. Только чистая, обнаженная искренность, заставившая что-то сжаться внутри.
— Перестань, Тэйн, — попыталась я отгородиться шуткой, но голос мой дрогнул. — Никакая я не прекрасная. Я просто единственная среди вас. Вот тебе в голову и бьют гормоны.
Но он не отступал. Его слова плыли ко мне сквозь холодный воздух.
— Если бы мы встретились в другом месте... я бы сделал всё, чтобы ты обратила на меня внимание.
Стало невыносимо горько. Он рушил хрупкие стены, что я так тщательно выстраивала. Я не искала здесь любви. Я хотела лишь выжить, оставшись незаметной тенью.
— Не нужно, — прошептала я, отворачиваясь и чувствуя, как по щекам ползут предательские слезы. — Не говори таких вещей.
Мне так хотелось стать невидимкой, исчезнуть из его поля зрения. Прямо как когда-то в детстве. Скрыться от всех, чтобы никто не мог причинить боль.
— Я настолько тебе неприятен? — неожиданно ранимо произнёс он.
И ведь не уйдешь. Нам предстояло провести здесь еще долгие часы, а он своим признанием превращал это наказание в самую изощренную пытку.
— Да хватит уже! — сорвалось у меня, и голос наполнился отчаянием и давней болью. — Чего ты хочешь от меня сейчас? Я не собираюсь ни в кого влюбляться! Здесь это слишком опасно! Я и дружить-то ни с кем не хотела! Впустить кого-то в свою душу, привязаться... а потом смотреть, как его не станет? Это худшая из пыток, Тэйн! Хуже, чем эти веревки! Хуже, чем любая боль!
Последние слова повисли в воздухе, обнажив ту самую рану, которую я так тщательно скрывала — страх потери, страх той пустоты, что остается после того, как у тебя отнимают того, кто стал тебе дорог.
— Нельзя всё время отталкивать людей, — слова пробивались сквозь стену моего отчаяния. — Потери неизбежны. Так почему бы не насладиться жизнью сполна, пока есть возможность?
Я сжала губы, словно могла физически заблокировать его слова, которые так больно царапали душу, касаясь самых потаенных страхов. В ответ я просто отвернулась, уставившись в серую пелену тумана, и начала тихо напевать себе под нос. Это была старая, почти забытая мелодия из другого времени — из мира, где пахло свежим хлебом, а не пылью и страхом, где небо было синим, а не вечно затянутым свинцовым саваном.
