— Эн, — снова позвал он, но на этот раз его голос долетел до меня как отзвук из другого измерения.
Я погрузилась в музыку, позволяя ей унести меня подальше от леденящего ветра, жгучих веревок и этой невыносимой искренности. Мелодия стала моим спасением.
С нашего возвышения, хоть и сквозь дымку тумана, открывался вид на плац. И картина, которая предстала передо мной, была одновременно пугающей и... смешной.
Наш командир, был похож на разгневанного бога войны. Он неистовствовал, его фигура излучала чистую, неконтролируемую ярость. Его голос, резкий и металлический, рубил утреннюю тишину, заставляя десятое отделение метаться как стаю затравленных зверей.
«Отжимания! Бег! Подтягивания! Прыжки! Гири!» — команды сыпались одна за другой, не оставляя и секунды на передышку. Они падали, поднимались, их лица были искажены гримасами боли и отчаяния, а он стоял среди них, непоколебимый и безжалостный, его белые волосы ярким пятном выделялись в сером мареве.
И странное, почти грешное чувство облегчения потеплело у меня внутри. Да, мои руки онемели, спина горела огнем, а на запястьях останутся синяки. Но в этот момент я с почти благодарностью смотрела на свое незавидное положение. Я просто висела. Мне не нужно было бежать до рвоты, не нужно было поднимать неподъемное, не нужно было ловить его ледяной, испепеляющий взгляд. В этой чудовищной иерархии страданий мое наказание вдруг показалось тихим, почти мирным.
И в тот самый миг, будто подчиняясь какому-то незримому импульсу, командир резко развернулся. Его фигура замерла. Пелена утреннего тумана клубилась вокруг, но сквозь нее его глаза нашли меня с пугающей точностью. Я могла поклясться — нет, я знала — что он смотрел прямо на меня. Этот взгляд был осязаемым, как прикосновение льда к обнаженной коже.
Сердце забилось чаще, и я с силой, требовавшей всей моей воли, заставила себя отвернуться.
26. Вода
Небо медленно угасало, окрашиваясь в глубокие пепельные тона. Длинные тени от столбов легли на землю, словно черные стрелки, отсчитывающие последние часы нашего испытания. Мой приставучий друг окончательно притих. Его дыхание стало тяжелым, а тело замерло в одной неестественной позе, бессильно повиснув на веревках.
Мои собственные руки превратились в чужие, холодные и нечувствительные придатки. Казалось, вся кровь давно отлила от них, оставив лишь закоченелые пальцы, которые, я была уверена, больше никогда не смогут согнуться. Рыжик так и не смог подойти — после того, как парни из четвертого отделения попытались со мной заговорить, к нам приставили надзирателя. Суровый солдат с бесстрастным лицом не подпускал к нам никого, и я, не зная и не желая знать, чего от меня хотели те парни, была почти благодарна за это.
Желудок сжимался в болезненном голодном спазме, а во рту была настоящая пустыня — сухая, растрескавшаяся и горькая. Жажда стала навязчивой, неотступной мыслью.
Внезапно в наступившей вечерней тишине прозвучал знакомый, низкий голос:
—Иди, я сменю тебя.
Я с трудом подняла тяжелую голову. Командир стоял ровно на том месте, где лишь мгновение назад находился наш надзиратель.
Мимо нас, бросая украдкой взгляды, проходили новобранцы, расходившиеся по казармам после вечернего душа. В отличие от нас они были сытыми и чистыми, и это вызывало во мне глупую, щемящую зависть.
— Номер один, — обратился командир к Тэйну.
—Да? — устало бросил он, даже не поднимая головы.
—Чья была идея пробраться в архив?
Я не смогла сдержаться, чувствуя, как в груди закипает протест.
—Не говори ничего, — прохрипела я, — какая разница? Мы уже получили наказание.
Командир медленно повернул ко мне голову.
—Сто шесть, — произнес он с ледяным спокойствием, — тебе никто не задавал вопросы.
— Простите, — прошептала я, стиснув зубы до боли. Слова обожгли горло, как кипяток, но промолчать было бы еще глупее.
— Номер один? — его голос, снова прозвучал в наступающих сумерках. Я услышала мягкие, но уверенные шаги по мокрой земле и с усилием подняла голову. Мышцы шеи горели огнем, протестуя против каждого движения.
Командир остановился перед нами. На нем была лишь простая нательная кофта из темной шерсти, облегавшая торс и подчеркивавшая атлетичность его фигуры. В воздухе висела пронизывающая вечерняя прохлада, от которой меня била дрожь, но он, казалось, был невосприимчив к холоду. Его кожа и впрямь была бледной, матовой, словно высеченной из белого мрамора, — будто солнечный свет и впрямь избегал его, признавая свое бессилие. Я снова разглядывала его, и в груди шевельнулось что-то тревожное и нежеланное. В нем было нечто по-настоящему опасное, первозданное, как гроза над океаном, и это необъяснимо притягивало. От этого осознания мне захотелось встряхнуться и дать себе пощечину.
— Это была моя идея, — не стал утаивать Тэйн.
Я невольно шикнула. Зачем? Зачем он это говорит?
Командир медленно перевел взгляд на Тэйна.
— Ты не продумал, как сделать это незаметно, — произнес он. — И втянул в это ее. Зная, что сейчас в Академии находится главнокомандующий, который не переносит… — он сделал короткую паузу, будто отсекая ненужные подробности, — Это твоя тупость или желание покрасоваться перед девушкой? Хотя, в общем-то, — его губы тронула легкая, уничижительная усмешка, — это одно и то же.
— Я сама согласилась на это! — вырвалось у меня, и голос прозвучал громче, чем я планировала. Гнев и чувство несправедливости пересилили осторожность. — Ему не нужно было меня уговаривать! Мне было любопытно, и я пошла!
Командир замер на мгновение, а затем медленно, с почти хищной грацией, повернулся ко мне. Его шаги были бесшумными на сырой земле. Он подошел так близко, что я почувствовала исходящий от него холод, и его длинные, сильные пальцы обхватили мой подбородок, заставляя поднять голову. Его прикосновение было жёстким и холодным, как первый снег. Он принудил меня встретиться с его взглядом.
— Кажется, то наказание так и не научило твой прелестный язычок держаться за зубами, — он цокнул языком, и звук этот прозвучал унизительно.
Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь в висках. Но отступить сейчас значило предать и себя, и Тэйна.
—Вы обвиняете только его, — прошептала я, чувствуя, как предательски дрожат мои колени. — Но мы оба виноваты. Не нужно всё сваливать на него. Меня никто силой в этот архив не тащил.
Его пальцы слегка сжались, и в глазах вспыхнул короткий, холодный огонек. Он наклонился чуть ближе, и его следующее слово прозвучало как пощечина, обжигая своей грубой простотой:
— С тобой всё и так ясно. Ты девушка.
Воздух застыл в моих легких. Я замерла, не в силах даже моргнуть.
—Что… — голос сорвался на хриплый шепот, — что это значит? «Со мной всё ясно»?
— Девушки по своей природе ищут покровительства сильных, — произнес он без капли сомнения. — Ты инстинктивно потянулась к тому, кто показался тебе доминантным. Искала в его лице защиты, поэтому и пошла за ним, куда бы он ни повел.
Эти слова, произнесенные с таким леденящим спокойствием, разом уничтожили хрупкое понимание между нами. Он сводил всё это к примитивному инстинкту, словно все мы были здесь не более чем животными. Ярость, горячая и слепая, вскипела во мне, смывая остатки страха.
Я резко дернула головой, вырывая подбородок из его ледяного захвата. Кожа на месте прикосновения горела.
— Да пошел ты к черту! — прошипела я, и в голосе моем звенела не просто злость, а яростное, неистовое отрицание всего, что он собой олицетворял.
Вокруг повисла тишина. Даже Тэйн замер, почувствовав, как раскалилась атмосфера. Я смотрела на командира, вся напрягшись, готовая к взрыву, к новой боли, к чему угодно, но только не к тому, чтобы молча принять его удушающую «истину».
Он не ответил на мою вспышку ни словом, ни ударом. Вместо этого он выпрямился. Лишь тогда я заметила, что в его опущенной руке он держал бутылку с водой. Прозрачная жидкость внутри мерцала в угасающем свете, словно жидкий алмаз, самое желанное сокровище в моем иссохшем мире.
