Я инстинктивно сжалась, ожидая унижения. Мой разум тут же нарисовал картину: ледяная вода, обжигающая кожу, мокрая одежда, прилипшая к телу, и долгие часы в промозглом холоде. Я зажмурилась, готовясь к этому новому испытанию.
Но удар не последовал. Вместо этого я услышала тихий щелчок открывающейся крышки, а затем ровное журчание. Я открыла глаза и застыла, завороженная жестокостью этого зрелища. Он держал бутылку под наклоном, и драгоценная влага медленно, почти церемонно выливалась на темную, жадно впитывающую землю у моих ног. Каждая капля была отдельной пыткой.
— Я принес это для тебя, — сухо бросил он. — Но, как я вижу, ты этого не заслуживаешь.
Он дал мне надежду и сам же ее растоптал, продемонстрировав, кто здесь держит власть.
С пустым, безжизненным пластиком в руке он разжал пальцы. Бутылка с глухим стуком упала в грязь у моих ног. Затем он просто развернулся и ушел. Его уход был страшнее любой брани. Он оставил меня не просто привязанной, он оставил меня с томительным видением того, что я могла бы иметь, и с горьким осознанием того, что сама, своими словами, лишила себя этого.
Пустая пластиковая бутылка лежала у моих ног, как символ моей строптивости. Я чувствовала, как жажда, до этого приглушенная адреналином, разгорается в горле новым, мучительным пожаром. И сквозь этот внутренний огонь пробился тихий голос Тэйна.
— Не интересна ему, говоришь? — он усмехнулся. — Он только что открыто пренебрег волей главнокомандующего. Ради тебя. Принес воду тому, кого приказано мучить жаждой.
Его слова вонзились в самое сердце. Они придали поступку командира новый, тревожный и невыносимо сложный смысл. Это был вызов, риск, тихое противостояние правилам. И все это — из-за меня.
— Замолчи, — выдохнула я надломленно. Я больше не могла это слушать. Не могла анализировать, что двигало этим холодным, непостижимым человеком.
27. Терпение
Когда нас наконец отвязали от столбов, в небе уже царила густая, бархатная полночь. Тело было чужим — одеревеневшим, разбитым, живущим отдельной, тупой болью. Недолго думая, я, шатаясь, подползла к уличной мойке и, отвернув ржавый кран, с жадностью припала к ледяной, металлической струе. Вода смыла с губ горькую пыль, но не смогла утолить жажду, что сидела глубоко внутри.
В казарме царила тишина. Я, как тень, прокралась мимо рядов коек. Рыжик уже спал, свернувшись калачиком, и я не стала его будить. Но, подойдя к своей постели, замерла. Прямо у стенки, на грубом одеяле, лежал небольшой сверток.
Внутри все сжалось от старого, знакомого напряжения. Осторожно, будто это могла быть ловушка, я взяла его в руки. Он был легким, завернутым в обычную бумагу. Оглянувшись, чтобы убедиться, что никто не следит, я развернула его.
И сердце на мгновение остановилось.
Там лежала вафелька. Обычная, немного помятая, с едва уловимым узором. Святая вселенная, вафелька... Я чуть не расплакалась, когда до меня донесся ее слабый, сливочный запах, такой неземной и знакомый. Желудок сжался в тугой, болезненный комок, а во рту выступила предательская слюна.
Под лакомством лежала сложенная записка. Развернув ее, я прочла текст написанный ровным почерком:
«Пока ты славно проводила время со своим другом, я выиграл кое-что для тебя в «Костях Лжеца». Думаю, это слегка поднимет тебе настроение. Келен»
«Кости Лжеца». Эта ужасная игра, где ставкой была не только еда, но и медяки, а часто и кровь. Он рисковал, подставлялся ради этого. Сначала по телу пробежала волна гнева — с ума сошел, идиот! Но потом взгляд снова упал на эту прекрасную, хрупкую вафельку.
Я осторожно, почти благоговейно, отломила маленький кусочек. Сладкий, тающий вкус наполнил рот, и мне показалось, что от этого прилива сахара и счастья у меня закружилась голова.
Я рухнула на жёсткую койку, чувствуя, как каждая мышца кричит от усталости. В ладонях держала, заветный крошечный десерт. Я отламывала от вафельки малюсенькие, почти невесомые кусочки, клала их на язык и закрывала глаза, позволяя сладости медленно таять. Я пыталась растянуть этот момент, этот обманчивый миг счастья.
Но ничто прекрасное не длится вечно. Не успела я и глазом моргнуть, как пальцы наткнулись на шершавую бумагу — от лакомства не осталось и следа. Пустота наступила с новой, еще более пронзительной силой.
Отчаяние и странная, истерическая эйфория накатили волной. Я обхватила свои ноги, вжав подбородок в колени, и начала бессмысленно раскачиваться на скрипучей кровати, туда-сюда, туда-сюда, пытаясь заглушить вой голода и усталости внутри. Я не могла взять себя в руки, не хотела. На губах и языке все еще жил призрачный, сладкий привкус — единственное доказательство, что этот миг был реальным.
— Чокнутая, — проскрежетал чей-то сонный голос из темноты.
Но мне было плевать. Абсолютно. В своем маленьком безумии я была свободна.
Так, измотанная до предела, я и провалилась в забытье. Мой сон был странным и ярким: я была королем в целой империи, где реки текли из растопленного шоколада, а горы были сложены из разноцветных мармеладных крольчат.
Ночь пролетела как один болезненный миг — то ли от изнеможения, то ли от сладкого забытья. Проснуться было пыткой. Каждая клетка тела кричала и умоляла остаться в относительной безопасности одеяла, на этой внезапно ставшей раем кровати.
— Энни, как ты? — голос Рыжика прозвучал приглушенно, словно сквозь вату.
Я с трудом приоткрыла один глаз. Он уже сидел на своей койке, зашнуровывая грубые берцы. Утренний свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно, выхватывал из полумрака его озабоченное лицо.
— Могло быть и хуже, — проскрипела я, голос был чужим и разбитым. Потом, собравшись с силами, добавила тише: — Спасибо за подарок. Это было очень мило.
Искренняя благодарность, казалось, обожгла его. Келен смущенно потупился, и я, к своему удивлению, увидела, как ярко-алые пятна выступили на кончиках его ушей. Я впервые видела, чтобы краснели именно уши.
— Да ладно, это пустяк, — он отвернулся, стараясь скрыть смущение. — Прости, что не принес воды.
— Ничего, — я слабо улыбнулась. — Эта вафелька искупила все твои грехи. И будущие тоже.
Когда мы побрели в сторону столовой, к нам с несносной легкостью присоединился Тэйн. Он сиял отвратительной бодростью, и на его лице не было и намека на вчерашние мучения. Неужели у него была какая-то скрытая сверхспособность — высыпаться и выглядеть неотразимым даже после двадцати часов на столбе?
— Пропустим сегодняшние теоретические занятия? — весело бросил он, беззастенчиво положив руку на плечо Келена.
Рыжик тут же стряхнул его ладонь, будто от прикосновения ядовитой твари. Но Тэйн тут же вернул руку на его плечо.
—Мало тебе вчерашнего наказания? — буркнул он, насупившись.
— Тю, — Тэйн лишь усмехнулся, не сбавляя натиска. — Ты что, дуешься, что мы тебя с собой не взяли?
— Вот еще, — фыркнул Келен, ускоряя шаг. — Висел бы там с вами на столбе, как последний идиот.
— Пусть я и идиот, — Тэйн возвел глаза к небу с таким видом, будто принимал высшую награду за мученичество, — зато меня до сих пор греет тот поцелуй, что мне подарила Энни. Да, маленькая?
С этими словами он с театральным изяществом перебросил руку с плеча Келена на мое, явно наслаждаясь тем, как у Рыжика начинает дергаться глаз. Он был похож на кота, который только что уронил вазу с цветами и теперь наблюдал за последствиями.
— Тэйн, ты такой... — я замерла, в мозгу лихорадочно проносясь по списку подходящих эпитетов. «Невыносимый»? Слишком мягко. «Надоедливый»? Ближе, но не то.
— Очаровательный? Привлекательный? — он тут же подсказал и с игривой ухмылкой легким движением сдул с моего лица непослушную прядь волос, выбившуюся из хвоста. Жест был на удивление нежным, что лишь подчеркивало всю абсурдность ситуации.
— Мальчишка, — наконец выдохнула я, подбирая самое обидное для его самолюбия слово.
