Водитель высунулся в окно, сказал что-то с раздражением человека, привыкшего возить больших начальников. Дежурный постовой флегматично выслушал его, но вместо ответа сделал знак открыть багажник.
— Вы что, с ума сошли? — возмутился водитель. — У меня спецпропуск!
— Багажник, — повторил постовой.
В этот момент к машине приблизился и Ершов. Он шёл медленно, без спешки, как кот, который знает, что мышка уже никуда не денется. Лапу протяни — и она его.
Водитель, увидев его, сразу как-то осунулся и побледнел.
— Открывайте, — сухо скомандовал Ершов.
Тот машинально дёрнул рычаг.
Крышка багажника поднялась.
Внутри, между серым пледом, двумя вещевыми сумками и запасным колесом, скорчившись самым недостойным образом, лежал Константин Павлович Тареев.
Некоторое время все молчали.
Потом Ершов чуть склонил голову набок и проговорил с вежливым, почти светским удивлением:
— Константин Павлович… А я-то думал, вы человек большого государственного масштаба. А оказывается, ваш масштаб в багажник вполне ладно помещается.
Тареев медленно выпрямился. Лицо у него стало землистого цвета, злое.
— Это произвол, — проговорил он хрипло. — Вы хоть понимаете, с кем разговариваете?
— Прекрасно понимаю, — ответил Ершов с намёком на улыбку. — Именно поэтому и пришёл лично. Вылезайте.
— У вас нет права…
— Вылезайте, Константин Павлович, — повторил Ершов всё тем же спокойным голосом, но на улице словно похолодало, а солнце спряталось за облака. — Не усложняйте себе и без того плохой день.
Тареев посмотрел на него с такой ненавистью, что другому человеку, может, и стало бы не по себе. Но Ершова подобными взглядами было не пронять уже очень давно. Он таких за жизнь навидался столько, что впору коллекцию собирать.
Тареев всё-таки выбрался наружу. Оправил пальто. Попытался вернуть себе хоть сколько-то достоинства. Получалось плохо.
— Вы делаете большую ошибку, — проговорил он, глядя Ершову прямо в глаза. — Очень большую.
— Да нет, — сказал Ершов. — Ошибку вы сделали. И не одну.
Дешёвый театр с толкотнёй и заламыванием рук устраивать не стали. Его окружили и повели обратно в помещение. Разговор состоялся позже, в его бывшем кабинете.
Тареев сидел прямо, подбородок держал высоко. Пытался сохранить вид человека, который якобы выше обстоятельств. Но руки его выдавали: пальцы то сжимались, то разжимались, будто он всё время боролся с желанием вцепиться во что-нибудь.
Ершов сидел напротив и молча листал бумаги.
Он не спешил. Пусть дозреет, помолчит и осознает, что на этот раз ему не соскочить.
Наконец он закрыл папку, положил её на стол и посмотрел на Тареева.
— Скажите мне, Константин Павлович, — проговорил он негромко, — чего вам не хватало?
Тот не ответил.
Ершов продолжил:
— Кабинет был. Власть была. Доступ к самым верхам был. Дача, машина, путёвки, уважение в обществе, обслуга, спецраспределитель — всё было. Чего не хватало? За что вы решили продать страну? За жвачку, джинсы и яркие фантики?
Тареев дёрнул щекой.
— Не вам рассуждать о стране, — зло выплюнул он. — Вы служака, Ершов. Обычный исполнитель. Вы вообще не понимаете, в каком болоте мы живём.
— А вы, значит, понимали, — спокойно сказал Ершов. — И поэтому организовали подмену анализов, влезли в стартовый комплекс, а до этого подстроили аварию самолёта?
Тареев усмехнулся.
— Вы всё свели к каким-то мелким эпизодам.
— Мелким? — отозвался Ершов, вздёрнув бровь. — Что ж, ладно… буду говорить вашим языком. Тогда знайте, что я люблю конкретику. Она хороша тем, что при ней труднее врать.
Некоторое время Тареев молчал. Потом, видимо решив, что терять ему уже нечего, вскинул голову и заговорил. Быстро. Зло. С тем пылом, который обычно встречается у негодяев, которые слишком долго оправдывали и убеждали сами себя перед зеркалом. И в конце концов уверовали в свою правоту.
Он начал говорить о том, что страна задыхается под гнётом советского правления. Что система прогнила. Что ей нужна свобода, а не вечная своеобразная казарма с запретами. Говорил, что народ устал жить в страхе и нищете. Что впереди всё равно неизбежны перемены и кто-то должен был ускорить их приход.
Тареев с лихорадочным блеском в глазах начал убеждать Ершова, что хотел не гибели, а, наоборот, спасения. Для всех. Он уверял, что думал о будущем, а не о сегодняшней показухе якобы утопического общества, в котором нет ни проблем, ни нужд. А все эти лунные гонки — вовсе безумие, которое сжирает силы и ресурсы страны. Мол, можно было договориться, встроиться в новый мир, перестать жить в осаждённой крепости.
Говорил он долго, горячо и вдохновенно. Аж подался корпусом вперёд, забылся.
Если бы Ершов хуже знал людей, может, даже и решил бы, что перед ним сидит идейный бедолага, которому промыли мозги. Но Ершов очень хорошо знал людей и понимал их мотивы.
Но всё равно он дал возможность Тарееву выговориться до конца, а потом спросил очень тихо:
— И самому при этом остаться не внакладе, да?
Тареев осёкся.
Ершов подался вперёд.
— Занять руководящий пост. Сесть повыше. Стать тем человеком, который «проведёт страну через перемены». Я ведь ничего не путаю?
Тареев молчал.
Тогда Ершов добил:
— Кресло генерального, Константин Павлович. Вот чего вам хотелось на самом деле.
Лицо у Тареева перекосилось, щека непроизвольно дёрнулась.
Он ещё секунду пытался делать вид, что невозмутим, а потом, будто махнув на всё рукой, вскинул подбородок и проговорил с вызовом:
— Да. И что? Что в этом такого? Если человек хочет жить хорошо, это не преступление. Я думал не только о себе.
— Ну конечно, — кивнул Ершов. — И о народе тоже. Как же без народа. Очень удобно им прикрываться, когда речь идёт о собственной заднице.
Тареев резко подался вперёд:
— Вы ничего не понимаете! Вы все здесь рабы! Вы привыкли подчиняться, а я видел дальше вас!
— Видели, — согласился Ершов. — И решили продать Родину.
Он поднялся и подошёл к окну. За окном виднелась весенняя Москва. Обычная. Летняя. Где-то там уже вовсю шла подготовка к историческому событию мирового масштаба.
Ершов ещё некоторое время смотрел на полупустую улицу за окном, потом обернулся.
— Знаете, что самое смешное, Константин Павлович? — сказал он. — Вы ведь не за свободу дрались. И не за народ. И не за будущее. Вы просто алчный дурак, которого развели, как дитя малое, пообещав конфетку. На деле вас убрали бы, как только вы доиграли бы свою партию до конца. Предателей никто не любит: и свои, и чужие.
Тареев ничего не ответил.
Да и нечего ему было отвечать.
Всё главное уже было сказано.
Ершов вернулся к столу, собрал папку и нажал кнопку вызова дежурного.
Когда дверь открылась и в кабинет вошли двое сотрудников, Тареев выглядел скверно, будто разом постарел на десяток лет.
— И знаете, что? — Ершов остановил процессию у самых дверей. — Вы всё равно проиграли. Наши долетели до Луны. Успешно высадились. А прямо сейчас с минуты на минуту начнётся интервью журналистов с нашими космонавтами. Они будут говорить оттуда, — Ершов ткнул пальцем в направлении потолка, — и весь мир об этом узнает.
С каждым новым словом Ершова Тареев ссутулился ещё больше, голову опустил низко. Так, что его подбородок почти касался груди.
— Уводите, — с брезгливостью в голосе скомандовал Ершов.
И Тареева увели.
Ершов остался в кабинете один.
Некоторое время он стоял у стола, глядя на закрывшуюся дверь. Потом медленно выдохнул, взял телефон и попросил соединить его с тем залом, где готовились к прямому включению с Луны.
Голос у него, когда соединение установилось, был обычный: ровный и деловой.
— Передайте Сергею Павловичу, — сказал он, — что у нас всё. Больше никто не будет вставлять палки в колёса.
Он положил трубку и только после этого позволил себе на секунду прикрыть глаза.
