Прерыватель. Дилогия (СИ) - Загуляев Алексей Николаевич

— Вот, — сказал он, закрутив крышку. — Так выглядит аннулятор.

Илья нажал на скрытую кнопку, поставил «термос» на землю, взял меня за руку и отвёл в сторону.

Через несколько секунд раздался щелчок. «Термос» подпрыгнул, и в воздухе густо запахло озоном, как это бывает в лесу во время грозы.

— Фух, — с силой выдохнул Илья. — С одним делом покончено. В последний раз на это ушло двенадцать лет. Теперь надо отвезти тебя в Перволучинск.

— И что мне теперь делать? — растерянно спросил я. — Как я объясню всё это маме? И вообще, как мне жить дальше? Я столько всего успел узнать и увидеть, что не смогу теперь спать спокойно.

— Не надо никому ничего говорить. Тем более маме. Скажи, что утром уехал на попутке домой. О том, что случилось в карьере, ты ничего не знаешь. Со мной не встречался. Иначе Ракитов с расстройства может навредить и тебе, и твоим близким. Ты понимаешь?

— Понимаю. Но что мне делать потом? Вообще, в целом. Вы же говорили, что я вам зачем-то нужен. Для чего я в своём прошлом? Ведь должен же во всём этом быть смысл?

— Да, — кивнул головой Илья. — Есть смысл. Но не сейчас.

— А когда?

— Через двенадцать лет.

— Что?!

— Делай всё то же самое, что делал в другой реальности. Учись, потом поступай на юридический и становись помощником следователя в Перволучинске.

— Для чего?

— Для того, чтобы перевестись в девяноста пятом в Подковы.

— Я не понимаю.

— Я найду тебя. Так или иначе. Тогда и расскажу всё, о чём сейчас знать тебе слишком рано.

— Бред какой-то, — в сердцах проговорил я.

В этот момент на краю карьера со стороны Глыб показались две светящиеся фигуры. Это были те существа, похожие на собак, которых я видел у озера.

— Что это? — показал я на них рукой.

— Не бойся, — спокойно промолвил Илья.

— Это всё, что вы можете сказать?

— Я не ободряю тебя. Это прямая инструкция. Эти существа питаются страхом. Случайные попутчики. Это своего рода питомцы того человека у озера. Может, понадеялся, что они смогут дать жизнеспособное потомство? Не знаю. Их мотивы трудно понять. Самка, судя по цвету, беременна. Если не будешь бояться, то они совершенно безвредны. А через пару месяцев они просто исчезнут. Не сразу, конечно. Сначала утратят свечение и превратятся в обычных ободранных псов, не приспособленных к обычной пище. Умрут от голода.

Я в отчаянии помотал головой.

— Я точно сойду с ума, — сказал я.

— Пошли, — скомандовал Илья и подставил мне своё плечо.

— Пешком до Перволучинска?

— У меня наверху машина. Доставлю до самого дома.

— И исчезнете?

— Исчезну. Я бы и сегодня не появился, если бы ты остался дома. Но надо было тебя вытаскивать. И вообще, перестань «выкать». Включи лейтенанта. Ты давно не ребёнок.

— Ну да, — промолвил я. — Легко тебе говорить. Хорошо, что хоть сегодня не будешь в меня стрелять. Или… я ошибаюсь? В той реальности я ещё жив? Не хотелось бы превратиться в зомби, как Ракитов.

Илья улыбнулся.

— Привыкай. Так иногда будет случаться. Но не в этот раз. Лейтенант Лазов теперь только один — тот, который сейчас в тебе.

— Хоть одна хорошая новость сегодня, — тихо сказал я, опёрся на плечо Ильи, и мы пошагали к его машине.

Глава шестая

Мне сложно описать то состояние, в котором я пребывал долгое время после возвращения в Перволучинск. Я был подавлен. Но не столько тем, что снова потерял отца, сколько своим знанием о том, что случилось на самом деле. Я знал, что он не погиб, я знал, что стояло за событиями в Подковах, я знал слишком много, чтобы молча пронести с собой эту информацию мимо убитой горем мамы, мимо суетящихся возле меня Игоря и Лены, мимо самого себя — того пятнадцатилетнего пацана, который никак не хотел сливаться в одно целое с двадцатисемилетним лейтенантом. В этом страшном знании меня никто не мог поддержать, поэтому я постарался вообще отстраниться от самокопания, забыть на время о своих душевных переживаниях и все силы посвятить заботе о маме. Но как бы глубоко ни пытался я упрятать своё смятение, мама понимала всё так же очевидно, как понимал я. Ей тоже больно было переносить эти первые дни, она, как и я, хотела забыться в заботе о ком-то другом. Получалось примерно то же, что было в той моей реальности, где она заболела раком. Тогда я тоже боялся говорить правду, и она делала вид, что ничего об этом не знает.

Моё акцентированное к ней внимание очень скоро стало доставлять ей дискомфорт. Ей казалось, что я загоняю себя, что вот-вот моя неокрепшая, по её мнению, психика даст трещину и причинит мне ещё больше боли. И я не мог её переубедить, потому что не имел права рассказать о своей двойной жизни. Заикнись я об этом — и она точно посчитала бы, что я свихнулся от горя.

Панацеей в сложившейся ситуации стало предложение маминой подруги взять меня на отдых к Балтийскому морю, куда они с супругом собрались на неделю. Мама настаивала на том, чтобы я согласился. И я пошёл ей навстречу, но с условием, что она за то время, пока меня не будет, пройдёт обследование в стационаре больницы. Моё условие хоть и показалось ей странным, но и она вынуждена была согласиться. На том мы и порешили.

Домой я вернулся через десять дней. Холодное Балтийское море, несмотря на свою хмурую серость, подействовало на меня благотворно. Что-то было в нём созвучное моему внутреннему состоянию.

Мамина подруга и её муж почти не замечали моего с ними соседства, я оказался предоставленным самому себе и с интересом обхаживал парки и пляжи Зеленоградска.

Мама тоже сдержала обещанное и была очень удивлена, когда в больнице у неё обнаружили раннюю стадию панкреатита. Я настоял на том, чтобы она отнеслась к этому с полной серьёзностью, выкупил все необходимые для лечения лекарства, ради чего даже продал свой велосипед. Вместе с мамой, чтобы поддержать её, сел на диету. Видя мой серьёзный настрой, она старалась в точности соблюдать прописанный докторами курс.

Однако не всё складывалось гладко после моего возвращения. Что-то случилось с Игорем и Леной. Не с ними, а с их отношением ко мне. Они будто бы отстранились. Я не сразу обратил на это внимание. Полагал, что они порадуются, увидев меня немного посвежевшим и пришедшим в относительно нормальные чувства. Но эти перемены подействовали на них прямо противоположным образом. Посчитав, что с их стороны больше не требуется сочувствия и опеки, они перестали появляться у меня дома. Хорошо, что я вскоре сообразил в чём дело. Как я и предполагал, поход в кино после моего отъезда в Подковы закончился у Игоря ровно так, как я ему напророчил. Лена определилась с выбором. И теперь моё присутствие в сложившемся треугольнике стало её тяготить. Это понимал и Игорь, которому, в свою очередь, было совестно за то, что он увёл у меня подругу. Мои уверения в том, что я не испытываю больших чувств к Лене, судя по всему, не убедили его. Он воспринял мои слова и мой поступок как жертву. Жертву во имя дружбы. Однако присущий ему комплекс взрослости не мог не заговорить с новой силой. Как старший товарищ, именно он должен был пожертвовать ради меня своим чувством. Так, наверное, он считал. Если бы я был обыкновенным мальчишкой, то не смог бы, разумеется, в этой ситуации правильно разобраться. Но после поездки на море я научился более-менее соединять воедино в нужные моменты свои половинки и потому рассудил здраво. Я не стал выяснять отношений. Решил, что будет правильно, если Лена и Игорь поживут какое-то время без моего присутствия, станут ближе друг другу и смогут разобраться в себе. Главное, чтобы они не натворили никаких глупостей и не поругались из-за какого-нибудь пустяка.

В конце августа мы с мамой поехали в Подковы навестить могилу отца. Погода выдалась ясная и тёплая.

На неширокой аллее под молодыми клёнами установили к этому времени пару лавочек напротив братской могилы. Кроме нас, на кладбище оказалась вдова Колесова и ещё одна женщина, в которой я узнал Ксению, мать Марины, потому что у них было почти одно лицо. И со мной случилась странная вещь — сердце моё при виде знакомых черт лица усиленно заколотилось в груди. До этого момента я нечасто вспоминал о Марине, оставив её навсегда в своей оборванной выстрелом Миронова реальности. А тут вдруг такая реакция. Ведь как ни крути, подумал я, но Марина была сейчас единственным человеком, который сильнее, чем кто-либо ещё, связывал меня с прошлым. И мне нестерпимо захотелось её увидеть. Но сколько ей сейчас? Четырнадцать? Она была на год младше меня. Совсем пока что ребёнок. Но меня было уже не остановить.