Анна Былинова
Варька – утопленница
Глава 1. Кап-кап.
Говорили, утопленницу достали из воды улыбающейся и безмятежной. А кто-то молвил, что руки безмятежной мертвой девы прикрывали впалый девичий живот и были такими закостенелыми, будто трупу уже неделя была. Еще говорили, будто утопленница сама к берегу подплыла, желая быть обнаруженной, и нагнала такого страху на рыбаков, что те заикаться стали.
Много чего болтали в тот жаркий июльский день, и пока везли утопленницу от реки до дому, весь деревенский люд из своих дворов выскочил, чтоб посмотреть на скорбную процессию.
И Игнашка тоже вышел. Но не из досужего любопытства. Сердце Игнашки глухо трепыхалось внутри горячей, как уголь, груди. Жгучие слезы наворачивались на небесно-голубые Игнашкины глаза, и Игнашка быстрым движением смахивал их, при этом подозрительно косясь по сторонам – не видит ли кто его плачущим. Но на него никто не смотрел. Все взгляды были прикованы к громыхающей телеге. Бессовестно та телега громыхала, равнодушно, будто глухая старуха жестяными ведрами.
А на дне телеги вырисовывалось что-то белое, длинное, дрожащее от тряски. И это белое, как крыло лебедя на черной воде, вызывало смутную тревогу в душе, страх и такое гаденькое, противненькое любопытство.
Как телега мимо зевак проехала, так за ней они и увязались, ведо́мые этим гаденьким любопытством, перемежённым со страхом перед ликом смерти. Плелись позади, тихо балакали, испуганно рот прикрывали ладонями и качали головами.
Как только утопленницу в дом занесли, оттуда тотчас раздался такой душераздирающий вой, что сразу было не понять – собака ли завыла или человек. Женщины ахнули и давай свои груди перекрещивать, почему – Игнашка не понял. Воя испугались? Так это горя. А от горя не откреститься.
Как только вой чуть-чуть стих, – видать, тот зверь или человек задохнулся, да дыхание пока выравнивал, так женщины эти и ломанулись в избу. Как будто утопленница всех в гости позвала. Поманила молчаливым жестом.
Игнашка почувствовал, что и его туда манит невидимым мановением руки, и вместе с другими зеваками протолкнулся в горницу.
Темно в избе с улицы, душно. Пахнет почему-то чесноком да зловонным паром собачьего варева – хозяева, видать, хозяйством были заняты, когда утопленницу привезли.
Попривыкли глаза Игнашки к темноте, глядит, а в горнице уже и Савелий – Игнашкин дедушка. Когда успел? На улице среди зевак его Игнашка не видел.
Втянул парень голову в плечи, чтоб дед не заметил его. Но тот все равно приметил внука и подозвал к себе.
«Поди, сядь вон туды. И жди пока», – желтым, заскорузлым пальцем указал на лавку вдоль стены рядом с длинным деревянным столом, на который утопленницу уложили.
Игнашка боязливо шагнул к лавке, опустил на нее свой зад и вцепился в доску руками так, что пальцы побелели от напряжения. Жутко ему стало вот так, рядом с утопленницей оказаться.
Сначала парень, тихий и слегка испуганный, в пол смотрел и часто моргал. Приметил жучка черного и зачем-то стал следить за ним. Куда поползет. А жучок замер и никуда не двигается. Уперся тоненькими лапками в дощатый пол и глядит любопытно на Игнашку. Что, мол, страшно тебе, человек? А вот мне ничего не страшно. Ползаю тут, в любую секунду рискую кашицей под тяжелой подошвой стать.
Игнашкина фантазия дорисовала, как усмехнулся жучок своим рыльцем. А жук тот стронулся с места и пополз по своим делам.
Медленно Игнашка глаза на утопленницу поднял, и после уже отвести их не мог. Кожа у покойницы белая, губы лиловые. Ресницы черные, густые. Пожалуй, краше стала Варя после смерти, – подумал Игнашка, но тут же устыдился своих мыслей. Как можно так думать?
Кап-кап. Стекает с мертвой девицы вода, сквозь доски просачивается и на пол капает.
Кап-кап! Точно с рукомойника. И звуки этих капель звенят в Игнашкиных ушах, стучат настойчиво по барабанным перепонкам.
Вдруг бабка Марьяна, повитуха деревенская, подняла голову, сурово на людей, у дверей столпившихся, глянула и сердито сказала:
«Чаго обмерли?! Чичас дела будем решать, чичас никого не надо. Вечером приходите!», – Замахала руками, на народ наступая.
Вспыхнули у людей глаза от возмущения, но разве возражать будешь? Ничего не оставалось, как восвояси уйти.
Остались в избе лишь несколько старух да стариков. Оно и лучше – поглазеть на бедную утопленницу еще успеют – трое суток впереди, а сейчас дела насущные надо решать.
***
Новопреставленная Варя Острожникова лежит на деревянном столе под образами. Нос заострился, под бледной кожей видны синие линии венок. Волосы влажными космами лежат на столе и капли с них падают вниз. Кап–кап. Еще не высохли волосы. Хотя уже час прошел, как Варю принесли, а всё с нее стекает и стекает вода. Кап–кап. Льняная простынь покрывает ее тело с ног до груди. В районе промежности простыня темная от воды. На Варю поглядывают старики хмуро из-под кустистых бровей, старухи – чуть испуганно. А Варе всё равно на их взгляды.
Варьке двадцать лет исполнилось неделю назад. Первой красавицей она была. Веселая, злоязыкая, побаивались ее и обожали в деревне. Столько парней за ней бегало, а она как будто не замечала. Говорила: – «Ну вы и охламоны! Лучше за подружками моими ходите, а я не для замужества». Говорила так, говорила, и, видать, накликала себе судьбу. Недаром бабка Марьяна ей не единожды повторяла: «Не болтай, девка! Всякая женская особь должна замуж идти. Не замужем девка, считай, что собака безродная». Смеялась Варя над темнотой старухи, но смолкала. Со стариками зачем спорить?
Но вот вернулся из армии Тимофей Суслов. В плечах косая сажень, кудрявая челка на глаза падает. А глаза у него, точно змеиные: желтовато-зелёные, а взглядом будто гипнотизирует. Губы жесткие, суровые, но, если улыбнется: кажется, будто солнце сквозь хмурые облачка проглянуло. Всё, пропала наша Варя, как только увидела его. Хоть виду не подала, ходила гордой и неприступной, но все свои слова про то, что замуж никогда не выйдет, забыла. Тимофей на нее внимание обратил, стал расспрашивать у местных парней, мол, с кем эта девица гуляет. А когда узнал, что ни с кем, довольно улыбнулся и стал с тех пор ухаживать за Варей. Месяц прошел, прежде чем Варя согласилась встречаться с ним. И потом как-то легко у них покатилось всё. Вечера вместе проводили, гуляли до рассвета, и, конечно, вскоре Тимофей предложение ей сделал:
– Хватит гулять нам, пора о своей избе думать. Да тебе платье выбирать.
Обрадовалась Варя, дар речи потеряла, как услышала эти слова.
– Я в город поеду, достану деньги и тебе куплю платье и туфли, – ласково сказал Тимофей, а Варе велел готовиться к свадьбе. – Как только приеду, сразу и сыграем.
На шее у Тимофея висел крест на цепочке серебряной. Так красиво эта цепочка его загорелую шею оттеняла. Многие парни смотрели, и тоже такую же цепочку хотели, только вот деньги нужны, да и в город надо ехать, чтоб такое украшение купить. И любил Тимофей притрагиваться к этой своей цепочке. Говорит что-нибудь, а сам пальцами ее ласкает, поглаживает, как будто невесту. И перед тем как уехать, при разговоре с Варей тоже поглаживал свою цепочку и думал о чем-то.
– Погоди, Тимофей. Я до дому сбе́гаю, тебе денег дам на платье, – сказала Варя, думая, что жених хочет это свое дорогое украшение продать, чтоб ей обновки купить.
Засмеялся мужчина, крепко обнял девушку и на ухо прошептал:
– Ты моя теперь. За твои платья, кофты я теперь думать стану. А ты не беспокойся. Лучше подумай, что на стол ставить. Да мамке моей скажи, она поможет.
Уехал Тимофей, а Варя стала к свадьбе готовиться. Всех подружек и друзей оббе́гала и созвала. Родственники с двух сторон деньгами сложились, прикинули, сколько потратиться на закуски, на подарки молодым, и остались довольными. Не бедствовала семья Острожниковых, да и Сусловы тоже. Старуха Суслова, мать Тимофей, велела бычка бить и свинью.
