Северница веско и спокойно довершила ритуал:
— Крепче камня моё слово тоже: избегать поединка негоже.
И чародейский круг замкнулся, оставив их наедине. Мечи одновременно вылетели из ножен.
Лис атаковал первым, направив ледяные стрелы прямо в грудь противницы, но та легко отбила их мечом, а свободной рукой сплела заклятие-сеть, от которого пришлось уворачиваться уже княжичу.
Их бой был похож на танец — опасный и завораживающий. Сталь звенела о сталь, от заклятий искрил воздух. Северница не подпускала его близко — видать, уже была наслышана, что самые страшные чары Лис накладывает прикосновением. Умная, ловкая, сильная — ею так легко было залюбоваться и пропустить удар.
Меч Северницы чиркнул по плечу, вспарывая ткань и плоть, но в горячке битвы Лис даже не почувствовал боли. Он послал противнице воздушный поцелуй, и та вспыхнула:
— Не играй со мной! Сражайся как положено.
— Воздушные поцелуи правилами не запрещены, — хохотнул княжич. — Если тебе не нравится, поймай меня.
В него полетела ещё одна сеть, отбить которую не составило труда.
— Повторяешься, красавица. Придумай что-нибудь новенькое.
Подначивать её было так забавно, что хотелось растянуть веселье подольше. Северница была сильной воительницей и недурной чародейкой, но совсем не умела скрывать свои чувства. На её лице легко читались и гнев, и смущение, и азарт. Разумеется, она сражалась ради победы, но ей был по душе и сам процесс.
Прощупывать противника, искать его слабости, делать обманные движения — всё это доставляло ей радость. Она даже вторую сеть бросила не зря. Отвлекала, чтобы выгадать время и сплести более сильное заклинание.
— Признайся, тебе это нравится. — Лис успел поднырнуть под меч, перехватил запястье и шепнул ей это практически на ухо.
Тут же получил гардой под дых, конечно. Но оно того стоило.
— Что нравится? — Северница резко развернулась. Остриё клинка смотрело прямо Лису в горло.
— Опасность, риск, поединок со мной. Ты не веришь мне, ждёшь подвоха.
— А кто бы не ждал?
— Я тебя хоть раз обманывал?
— Не знаю.
— В твоих устах это звучит как похвала. Я уже не презренный негодяй. Значит, наши отношения налаживаются.
— Ты всё равно враг и убийца! — Северница сдула с ладони колдовской песок, намереваясь ослепить Лиса, но он выставил защиту, и ни одна песчинка не достигла цели.
— На войне как на войне. Нам обоим доводилось убивать и оплакивать убитых. Мы во многом схожи.
— Ты убил моих родителей!
— Ой, ну не начинай. По-доброму же беседовали… Во-первых, не убил, а заморозил. Во-вторых, могу разморозить обратно, если захочу. А в-третьих, моя матушка, кстати, тоже спит во льду. Видишь, сколько у нас общего?
Звон клинков был песней, сопровождающей их танец. Но, как всякая песня, должен был однажды закончиться. Из земли вытянулась хищная лоза — то самое заклинание, которое Северница так долго готовила. И Лис позволил растению обвить его ногу. Успел кинуть ещё одну ледяную стрелу, чтобы сопротивление выглядело убедительным.
— Ты тоже повторяешься, — хмыкнула воительница, глядя, как путы обвивают руки противника. Наклонившись, она подобрала его упавший меч и ахнула: — Неужто Кладенец?! А мы думали, он пропал.
— Что ж, выходит, твоя взяла. — Лис хоть и признал поражение, но голову не опустил, продолжая пристально смотреть Севернице в глаза. — Вверяю себя тебе, красавица. Теперь я твой пленник, обращайся со мной ласково.
— Как я и обещала прежде, ты получишь то, что заслужил. Пусть всё будет по справедливости. — Северница тяжело дышала и выглядела растерянной. Похоже, она не верила в свою победу. Это было хорошо. Достаточно, чтобы заронить первое зерно сомнения.
— Пусть так, — согласился Лис. — Я сдаюсь.
И чародейский круг разомкнулся — к вящему ликованию дивьих.
Глава двадцать седьмая Эхо войны
Война закончилась пять лет тому назад — для всех, но не для Яромира. Ему казалось, что Радмила привезла в Светелград пленного Кощеевича не далее как вчера. И уже на следующий день снег покрылся тёмной коркой, а по крышам забарабанила капель. Потом появились проталины, а в них — белые подснежники и синие огоньки пролесков. Из чужих краёв вернулись птицы, возле его окна прямо под стрехой свили гнездо ласточки. Он и оглянуться не успел, а они уже вывели крикливых птенцов.
Поля напитались влагой, зазеленели, а вскоре к небу потянулись и колосья. Потом в столице шумно и широко отметили праздник первого хлеба, созревшего и выпеченного после долгой зимы. На улицы вернулся утренний запах свежих булочек, люди повеселели, отстроили сгоревшие терема. Жизнь постепенно вошла в прежнюю колею, и дети, никогда не видевшие войны, уже делали первые шаги…
А Лютогор сидел в остроге и молчал. Об этом позаботились лучшие чародеи: кузнецы сковали оковы, в которых не поколдуешь, а шорники изготовили намордник — ну чисто как для дикой огнепёски. Чтобы отвечать мог, когда спрашивают, а чары петь — ни-ни.
Яромир как прознал про пленника, на следующий же день в острог отправился. Подошёл к решётке — сперва просто смотрел и дивился: неужели этот тощий взъерошенный доходяга и есть Кощеев сын, столько лет державший в страхе всю Дивь? М-да, доспехи придавали ему солидности. А сейчас что? Полотняные штаны да грязная мятая рубаха, волосы длинные, спутанные, рожа в ссадинах, под ногтями запёкшаяся бурая кровь — небось цепь свою ковырял, высвободиться хотел, хитрец.
Лютогор его тоже заметил и оглядел со скучающим видом.
— Ну, здравствуй, воевода. — Голос из-под маски звучал глухо, а всё же проникал глубоко в сердце. — Зачем пожаловал? На меня посмотреть или себя показать? Хочешь поглумиться над пленником или, может, узнать чего желаешь? Ты спрашивай — вдруг отвечу.
— Палачи с тебя спросят, — буркнул Яромир.
— Так они уже. — Лютогор показал ему вторую руку, которую до этого прятал за спиной: несколько пальцев распухли дочерна, словно побывали в тисках. — Только вопросы задают неправильные. Не могу я рассказать вам то, чего не знаю. Да и что знаю, не скажу, пока подобру не попросите.
— Было добро, да всё вышло, ни капли не осталось. Ты сам по-плохому решил: когда войной на нас пошёл, когда людей стал морозить без счёту. Не было в тебе жалости, негоже теперь от нас её требовать. Слыхал небось: кто к нам с мечом придёт, тот от меча и погибнет.
— Всякое слыхал, и это тоже, — кивнул Лютогор, потягиваясь.
— Впрочем, ты можешь облегчить свою участь. Согласишься ответить на вопросы — и будут тебе поблажки. Обещаю, сам с царём поговорю.
— Поговори-поговори. Передай, что должок за ним числится.
— Не в твоём положении о долгах напоминать! — Яромир почувствовал, как в душе закипает гнев.
Ненависть всегда была горька на вкус — хуже полыни. Он хотел бы никогда не испытывать этого чувства, сжигающего и выворачивающего нутро, оставляющего после себя безжизненную пустыню в сердце… но теперь уж поздно.
Яромир сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться, после чего заговорил вновь:
— Ладно, одно дело у меня к тебе всё-таки имеется.
— Давай-давай, за спрос серебра не возьму.
Лютогор вдруг шагнул ближе к решётке, прислонился к ней лицом и усмехнулся, когда Яромир отпрянул.
— Боишься меня, воевода?
Тот вскинул подбородок:
— Ничуть! Цепная псина лает громко, да укусить не может.
— А ты подойди поближе и проверь, — хмыкнул пленник.
Нет, каков наглец! Яромир тоже шагнул вперёд, тряхнув руками заржавленную решётку.
— Через несколько седмиц после того, как мы оставили форт на Коловершьей горке, направилась к тебе девица Огнеслава. Не с войной — с миром да платком белоснежным. Гадалка мне сказала, что в шатёр твой вошла и больше её не видали. Поведай, что с ней сталось?
