— Просто это довольно редко случается… А последним известным полукровкой был как раз Лютогор. Говорят, Кощей похитил его мать из вашего мира и дал ей съесть молодильное яблоко, чтобы та не старела и не умирала.
— Прямо как моя бабушка, — ахнула Тайка.
— Да. Поэтому и к царице Таисье многие из нас отнеслись с опаской. Царь Радосвет успокаивал недовольных как мог. Кого словом, кого златом, кого и кулаком вразумлял. Но даже сейчас осталось много несогласных.
Тайка поежилась. Она-то думала, что в Дивьем царстве у бабушки нет никаких забот, сплошное счастье. Потом выяснилось, что у них с царем не всегда все гладко. А теперь, выходит, еще и с народом нелады…
— А ты?
— Что я?
— Признал царицу? Или ты тоже из этих, несогласных?
Дивий воин медлил с ответом. Болота давно остались позади. Внизу проносились леса и расчерченные на квадраты поля, петляли полноводные русла рек, то тут, то там мелькали круглые зерцала озер. Тайке в голову закралась мысль, что они должны были уже давно долететь до истоков Жуть-реки, а вместо этого все кружат и кружат где-то в воздухе между явью и дивью. Впрочем, для разговоров по душам места лучше не придумаешь: не сбежать, не уклониться, можно только промолчать. Что Яромир, собственно, и сделал. Когда Тайка решила, что ответа уже не дождется, он наконец вздохнул и признался:
— Не стану скрывать, сперва я тоже был против. Царь Радосвет — мой добрый друг, я всегда желал ему только счастья и опасался, что эта глупая любовь к смертной женщине погубит его. Но увидев радость в его глазах — впервые за долгие годы, — я не стал перечить. Просто не смог. А потом еще долго корил себя за эту слабость. Но теперь думаю, что это он был прав, а я сглупил. Нельзя судить людей за происхождение — поступки человека намного важнее его крови.
Тайка улыбнулась. Может, не такой уж и вредный этот Яромир, как кажется на первый взгляд?
— Тогда больше никаких секретов, идет?
Вьюжка заложил особенно крутой вираж, и Тайка вцепилась в Яромира, а тот, обхватив ее покрепче, кивнул:
— Идет. Запомни еще вот что: если Лютогор полезет к тебе в голову, не пускай его в свои мысли. Пой.
— Петь? Но что?
— Да что в голову придет. Главное — его колдовскую песню своей заглушить. Уцепиться за знакомые строки и не дать ему повести мелодию. У нас так вся дружина против него ходила: с песней. Жаль, не сразу сообразили. Ну и, как ты понимаешь, полной защиты это все равно не даст. Но у тебя воля сильная, может, и сдюжишь.
Тайка нервно хихикнула:
— Спасибо за науку. Надо будет заранее продумать… э-э-э… репертуар. Слушай, а как я вообще узнаю этого вашего Кощеевича? Я же его никогда не видела. Мне что, теперь каждому незнакомцу на всякий случай песни петь?
— Увидишь кого-то темноволосого, черноглазого да остроухого — точно он. У навьего народа уши такие же, как и у дивьего. А еще у Лютогора узор приметный на плече есть: змей там нарисован двуглавый; все кощеево племя этот знак носит.
— Понятно, значит, сначала буду задирать незнакомцам рукава и только потом петь, — фыркнула Тайка. — Отличный план, нечего сказать.
— Не волнуйся, ты его узнаешь, если встретишь, — Яромир похлопал Вьюжку по боку, и тот спустился пониже, а то уж прямо совсем к облакам решил податься. — Но лучше бы вам никогда не встречаться.
— Нет уж, теперь я сама хочу взглянуть ему в глаза. А то столько разговоров! Лютогор то, Лютогор се… Все Дивнозёрье на уши поставил, гад такой.
— Такова уж его вражеская суть: куда бы ни пошел, за ним всегда следуют горе, война и слезы.
— Не позволю! — Тайка до боли сжала кулаки. — Это мой дом, моя земля. И нечего всяким Кощеевичам тут хозяйничать.
Она больше не боялась смотреть вниз, наконец-то поверив, что Вьюжка упасть не даст, да и Яромир, если что, подхватит.
Под ними качались от ветра макушки сосен, а гладь какого-то озерца пошла рябью.
— Какой же красивый у вас край. Волшебный… — голос дивьего воина стал мечтательно-тихим, и Тайка впервые не стала возражать: мол, да что такого, самая же обычная деревня.
Пускай она здесь выросла и знала каждый закоулок; могла бы с закрытыми глазами пересчитать дома или дойти до Жуть-реки, ни за что не заблудилась бы в лесу даже ночью, но кто сказал, что привычное становится менее волшебным? Наоборот, чем сильнее мы любим родной край, тем больше чудес происходит вокруг. Потому что самое главное волшебство не где-то там, за туманами, а прямо здесь — в нашем сердце.
Глава восемнадцатая. Сестрица Правда и сестрица Кривда
Они остановились у большого камня, сплошь поросшего мхом. Такие обычно рисуют на обложках старых сказочных книг — там еще должно быть написано что-нибудь вроде: «Налево пойдешь — коня потеряешь»…
Тайка присмотрелась: на замшелом валуне и впрямь виднелась какая-то полустертая надпись. Вроде все буквы знакомые, а слов не разобрать.
Яромир заметил, как она шевелит губами, всматриваясь в строчки, выбитые каким-то древним умельцем, и указал под ноги:
— Вон, видишь, прямо у основания травка растет? Нет, не кислица, а рядом, с круглыми листиками. Это узри-трава. Разомни ее в пальцах и натри соком веки — тогда сумеешь без труда прочитать, что там написано.
— А ты?
— А мне не надо. Я, знаешь ли, и без того понимаю дивий язык.
Ах, вот оно что! Тайка, немного робея, погладила надпись пальцем: камень был шероховатым и чуть теплым, будто бы нагретым солнцем.
Она нагнулась, сорвала травку, на которую указал Яромир, и принялась усердно разминать в пальцах упругий стебелек. В ноздри ударил стойкий травяной запах, как после покоса.
— Я и не думала, что в Дивьем царстве говорят на другом языке. А как же мы вас понимаем? Тоже волшебная травка?
Яромир кивнул:
— Да. Их легко запомнить: узри-трава, чтобы читать, слышь-трава, чтобы понимать, а глаголь-трава, чтобы говорить.
Тайка улыбнулась: очень уж забавными показались ей названия дивьих растений. В других краях таких, небось, днем с огнем не сыщешь, а вот в Дивнозёрье, на границе миров, смотри-ка, растут.
— Значит, бабушке не нужно было учить ваш язык? Соком натерлась — и готово?
Ее ладони стали буровато-зелеными, а пальцы немного пощипывало, как ранку от йода.
Яромир пригладил волосы, растрепавшиеся во время полета, и усмехнулся:
— А вот ей-то как раз пришлось. Царица должна уметь писать, а этому никакие чары не научат. Ты давай не отвлекайся, а то весь сок в руки впитается.
Тайка, спохватившись, выбросила измочаленный стебелек и мазнула пальцами по векам. Глаза тут же наполнились соленой влагой.
— Не вздумай тереть, — предостерег Яромир. — А то не подействует.
Легко ему говорить. Сам бы попробовал! Хотя… да, он же пробовал.
Тайка сморгнула, и слезы покатились градом — такое бывает от самого злющего лука, когда снимешь с него кожу и начнешь нарезать колечками.
Прошла минута, которая показалась ей вечностью, и вдруг резь прошла, взгляд прояснился, а высеченные на камне буквы сами собой соединились в понятные слова.
Надпись гласила:
«Поделили Правда с Кривдой мир в былые годы:
От рассвета до заката и опять к восходу.
Выбирай свою дорогу, дальше будет видно,
Кто тебя сегодня встретит: Правда или Кривда?»
— Ничего не понимаю, — Тайка почесала в затылке. — О чем это?
— Старая история, — Яромир рукавом смахнул с камня сухие листья. — Жили-были две сестры. Старшая все время говорила, что думала, и никакая сила в мире не могла заставить ее промолчать. Люди прозвали ее Правдой и не слишком-то жаловали, потому что кому охота выслушивать о себе нелестные речи? А вот младшую, напротив, привечали, хотя та лгала, не отводя глаз, и юлила, как лисица. Именно она стала вхожа во дворцы и палаты, в то время как старшая ютилась в жалкой лачуге.
